Удобнее всего начать так, как это делает сама природа, т. е. со стволов и ветвей, а потом уже перейти к листьям. Надо заметить, что, говоря обо
Я не намерен также подробно рассматривать особенности каждой древесной породы; достаточно указать на законы, общие для всех их. Во-первых, ни самый ствол, ни боковые ветви никогда не бывают конусообразны, кроме тех случаев, когда ствол или ветвь раздваивается.
Там, где ствол дает от себя ветку, или от ветки отходит новый побег, или побег дает отросток, — диаметр ствола или ветки уменьшается соответственно количеству ветвей или побегов, которые они дают от себя; диаметр этих второстепенных ветвей не изменяется; если же и бывает иногда какая-либо перемена, то она состоит скорей в утолщении, чем в утончении, которое продолжается до того места, где ветвь дает от себя новый побег. Закон этот царит безусловно и не допускает исключений; нет ни одного ствола или ветви, которая бы представляла конусообразную поверхность или становилась бы тоньше по направлению к своей оконечности хотя бы на волосок, кроме тех случаев, когда часть вещества, составляющего ствол, входит в состав разветвления; поэтому, если все ветви и побеги на вершине и по сторонам его, какие только есть и какие только
Но так как большинство деревьев дает ветки и отростки, покрытые легкой листвой, отдельные волокна которых имеют толщину, зависящую от толщины волокон главного ствола, и так как многие из них отпадают,
оставляя на память о себе только незначительное возвышение, то и самый ствол благодаря этим возвышениям становится как будто слегка конусообразным; иногда это явление замечается особенно рельефно на ветвях, а так как обыкновенно почти все деревья дают такое количество молодых ветвей, какое они сами не в силах напитать своими соками, то некоторые ветви отпадают, оставляя вдоль ствола сначала на одной стороне, а потом и на другой целый ряд небольших выступов, которые дают возможность судить о степени сужения ствола; сужение это, впрочем, до такой степени ничтожно, что его едва можно заметить глазом, если мы возьмем отдельную часть ствола, без разделяющих его разветвлений, без суживающих сучьев; если же мы возьмем часть, в которой нет признаков и бывшего разветвления, то сужения диаметра вовсе не будет видно.
Но природа тщательно старается о сохранении однообразной (цилиндрической) формы стволов.
Они (стволы) постоянно дают там и сям мелкие отростки, которые понемногу отнимают вещество ствола, причем потеря эта незаметна для глаза некоторое время, пока, наконец, она не станет очевидной вверху, и в верхней части дерева разветвления бывают так постоянны и так нежны, что глаз получает впечатление, будто ствол действительно суживается конически, за исключением некоторых скупых и алчных промежутков, в два или три ярда длиной, где нет никаких отростков; эти промежутки оказываются наименее красивыми.
Из этого мы заключаем, что хотя стволы могут и должны быть изображаемы постепенно суживающимися, но это должно быть только в том случае –
если они дают от себя листву и отростки и если пункты разветвления не видны зрителю, но даже в этом случае сужение не должно быть внезапно и резко. Ствол при таком очевидном сужении теряет в толщину не более одной десятой своего диаметра на каждые десять диаметров. Более значительное сужение может быть только при видимом разветвлении и должно производиться постепенно.
Теперь мы видим, что высокое дерево в картине Гаспара Пуссена, находящейся в Национальной галерее направо от La Riccia, напоминает скорее ствол моркови или пастернака, нежели ствол дерева.
