Этот курс лекций был прочитан на философском факультете Российского Гуманитарного Государственного Университета (Москва) в 2003–2004 году. Я бесконечно благодарен Владимиру Петровичу Филатову и Сергею Юрьевичу Мазуру — без них не было бы книги.
Памяти Мераба Мамардашвили
Бестужев-Марлинский А. А. Сочинения в двух томах. М., 1981, т. I–II.
Бродский И. А. Сочинения. СПб., 1998, т. I–IV.
Гейне Г. Собрание сочинений в десяти томах. Л., 1957–1959, т. I–X.
Гете И. В. Собрание сочинений в десяти томах. М., 1975–1980, т. I–X.
Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. б. м., 1937–1952, т. I–XIV.
Гончаров И. А. Собрание сочинений. М., 1977–1980, т. I–VIII.
Гюго Виктор. Собрание сочинений в пятнадцати томах. М., 1953–1956, т. I–XV.
Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Л., 1972–1990, т. I–XXX.
Иванов В. И. Собрание сочинений. Брюссель, 1971–1987, т. I–IV.
Мандельштам О. Э. Собрание сочинений в четырех томах. М., 1993–1997, т. I–IV.
Маяковский В. В. Полное собрание сочинений в тринадцати томах. М., 1955–1961, т. I–XIII.
Ницше Ф. Сочинения в двух томах. М., 1990, т. I–II.
Пастернак Б. Л. Собрание сочинений в пяти томах. М., 1989–1992, т. I–V.
Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. М.-Л., 1949–1951, т. I–X.
Розанов В. В. Сочинения. М., 1990, т. I–II.
Салтыков-Щедрин М. Е. Собрание сочинений в двадцати томах. М., 1965–1977, т. I–XX.
Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. М., 1912–1913, т. I–XX.
Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. М., 1978–1985, т. I–XXX.
Флоренский П. А. Сочинения в четырех томах. М., 1994-, т. I–IV.
Хлебников В. В. Собрание произведений. Л., 1928–1933, т. I–V. Цветаева М. И. Избранная проза в двух томах. New York, 1979, т. I–II.
Цветаева М. И. Собрание стихотворений, поэм и драматических произведений в трех томах. М., 1990–1993, т. I–III.
Давайте знакомиться, мы все-таки не на заседании общества анонимных алкоголиков. Меня зовут Григорий Амелин. Два слова о себе. Я закончил филологический факультет Тартуского университета. Учился у покойного Юрия Михайловича Лотмана. Потом работал в его лаборатории семиотики. Что касается Лотмана, то я бы сказал так: он мой учитель, но я — не его ученик. Позднее закончил аспирантуру философского факультета РГГУ (но не защищался). Последние десять-двенадцать лет с переменным успехом занимаюсь Серебряным веком. Мой переход от бессмысленной и беспощадной филологии ко сколько-нибудь осмысленной, но столь же беспощадной философии был очень тяжел. Я много лет по капле выдавливал из себя семиотического раба.
Хотел бы предостеречь вас от одной ошибки. Между филологией и философией древние контры. Философ презирает филологию, а филолог с завистью ненавидит философию и крепко ее побаивается. Конечно, такая вражда вредит обеим. Бог с ним, с филологом, как вопрошал Мамардашвили: как можно понять то, что само себя не понимает? За него мы сделать этого не можем, а за себя — должны, опираясь в нашей аналитике на весь арсенал филологических знаний — текстологию, комментарии, историко-литературные штудии и, конечно, прежде всего — поэтику, пусть даже беспримерно скудную по своим результатам. И тут не скажешь, как старик Базаров: «…Знай свой ланцет, и баста!» Кроме философских нужны еще и другие инструменты.
Чем же отличаются филология и философия?
Предмет филологии — конкретные тексты или что угодно как текст. У философии же нет своего предмета, поскольку ее объект — мышление. А объектом мышления может быть все что угодно. Русская филология остается в рамках классической картины мира: самотождественность познающего субъекта, непрерывность и воспроизводимость опыта и возможность переноса наблюдения по всему полю в любом направлении. Предмет полностью опространен, артикулирован вовне, не отбрасывает никаких теней. Непрерывность опыта не знает никаких пустот и иррефлексивных зон. Между тем, философия XX века открыла сознательные явления, которые существуют как бы накручиваясь сами на себя и создавая собственное пространство и время. Теперь предмет открывал внутреннее измерение, превращался в феномен. Но это открытие отечественным любителям слова неведомы до сих пор.
Наука понимает себя, ясно представляя, во-первых, — свой объект, во-вторых — метод. Но так ли это? На самом деле, наука понимает себя только тогда, когда отвечает за интерпретацию своей особой области на фоне основной онтологической структуры этой области. Такая ответственность не может осуществляться понятиями и методами самой этой науки — только с помощью философского подхода.
