Напомним, в критические дни июля 1941 года Сталин тоже был готов на «второй Брест». Но в этом случае фашистская Германия хотела большего, хотела всего. Но и здесь у ученика Ленина не хватило масштабности мышления: Германия вновь не имела исторических шансов перед лицом объединенной мощи Англии и Соединенных Штатов Америки.
Бумаги Брест‐Литовска стали для России свидетельством измены национальным интересам.
Брестская эпопея, долгие десятилетия раскрывавшаяся как пример величайшей мудрости вождя, совсем не учитывала национальные, геополитические и исторические факторы. Власть – вот что рассматривалось как высшая ценность. Но она никогда не была и не будет таковой. Однако именно во имя ее в России еще прольются реки крови.
Да, так называла Зинаида Гиппиус святые одежды – символ верности «белой идее». До конца жизни сохранив глубокое неприятие большевизма, она через три дня после переворота написала:
В своем «Петербургском дневнике» Зинаида Николаевна писала: «Все население Петербурга было взято «на учет»… Почти вся оставшаяся интеллигенция очутилась в большевистских чиновниках. Платят за это ровно столько, чтобы умирать с голоду медленно, а не быстро. К весне 1919 года почти все наши знакомые изменились до неузнаваемости, точно другой человек стал. Опухшим – их было очень много, – рекомендовалось есть картофель с кожурой, – но к весне картофель вообще исчез, исчезло даже наше лакомство – лепешки из картофельных шкурок…
Новые чиновники, загнанные на службу голодом и плеткой, – русские интеллигентные люди, – не изменились, конечно, не стали большевиками. Сдавшиеся, предавшиеся, насчитываются единицами; они усердствуют, якшаются с комиссарами, говорят высокие слова о «народном гневе»… Есть еще приспособившиеся; это просто люди обывательского типа; они тянут лямку, думая только о еде… Но к чести русской интеллигенции надо сказать, что громадная ее часть, подавляющее большинство, состоит из «склонившихся», из тех, кто с великим страданием, со стиснутыми зубами, несут чугунный крест жизни… К ним надо причислить и почти всех офицеров Красной Армии – бывших офицеров армии русской. Ведь когда офицеров мобилизуют (такие мобилизации объявлялись чуть не каждый месяц) – их сразу арестовывают; и не только самого офицера, но его жену, его детей, его мать, отца, сестер, братьев, даже двоюродных дядей и теток. Выдерживают офицера в тюрьме некоторое время непременно вместе с родственниками, чтобы понятно было, в чем дело, и если увидят, что офицер из «пассивных» героев – выпускают всех; офицера в армию, родных под неусыпный надзор. Горе, если прилетит от армейского комиссара донос на этого «военспеца»… Едут дяди и тетки, – не говоря о жене с детьми, – куда‐то на принудительные работы, а то и запираются в прежний каземат»[44].
А вот телеграмма Председателя Реввоенсовета Троцкого Межлауку, отправленная 2 декабря 1918 года: «Одиннадцатая дивизия обнаружила свою полную несостоятельность. Части продолжают сдаваться без сопротивления. Корень зла в командном составе. Очевидно, Нижегородский губвоенком сосредоточил свое внимание на строевой и технической стороне дела, позабыв о политической. Предлагаю обратить особое внимание на привлекаемый командный состав, ставя на командные должности только тех бывших офицеров, семьи которых находятся в пределах советской России, и объявляя им под личную расписку, что они сами несут ответственность за судьбу своей семьи…»[45]
Эти пространные выдержки автор книги привел затем, чтобы читатель полнее оценил взгляды представителей двух непримиримых лагерей, схлестнувшихся в смертельной схватке за право определять будущее России, которая пребывала в хаосе и мгле.
Ленинский лозунг о превращении войны империалистической в войну гражданскую удался в самой чудовищной форме. Все «бывшие», лишенные места под солнцем, были просто обречены на сопротивление. И не нужно было быть пророком, чтобы предвидеть кровавую эволюцию перехода империалистической войны в гражданскую. Каждый из лагерей считал, что правда на его стороне.
