В воспоминаниях Я.М. Юровского, написанных в 1922 году (но оставшихся на долгие десятилетия в секретных фондах), говорится, что «
Юровский пишет, что «16 июля 1918 года часа в два днем ко мне в дом приехал товарищ Филипп и передал постановление Исполнительного комитета о том, чтобы казнить Николая… Ночью приедет товарищ, который скажет пароль «трубочист» и которому нужно отдать трупы, которые он похоронит и ликвидирует дело…». Рассказ Юровского детален, обстоятелен: он себя чувствует революционным героем.
«…Вызвав внутреннюю охрану, которая предназначалась для расстрела Николая и его семьи, я распределил роли и указал, кто кого должен застрелить. Я снабдил их револьверами системы «Наган». Когда я распределял роли, латыши сказали, чтобы я избавил их от обязанности стрелять в девиц, так как они этого сделать не смогут. Тогда я решил за лучшее окончательно освободить этих товарищей от участия в расстреле, как людей не способных выполнить революционный долг (вот она, извращенная психика! –
В 2 часа (ночи) я перевел конвой в нижнее помещение.
Велел расположиться в известном порядке. Сам – один – повел вниз семью. Николай нес Алексея на руках. Остальные, кто с подушкой в руках, кто с другими вещами, мы спустились в подвальное помещение… Александра Федоровна села, Алексей тоже. Я предложил всем встать. Все встали, заняв всю стену и одну из боковых стен. Комната была маленькая. Я объявил, что Исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Урала постановил их расстрелять. Николай повернулся и спросил. Я повторил и скомандовал: «Стрелять!»
Первым выстрелил я и наповал убил Николая. Пальба длилась очень долго… Мне долго не удавалось остановить эту стрельбу, принявшую безалаберный характер. Но когда мне удалось остановить эту стрельбу, я увидел, что многие еще живы. Например, доктор Боткин лежал, опершись локтем правой руки, как бы в позе отдыхающего. Револьверным выстрелом с ним покончил. Алексей, Татьяна, Анастасия и Ольга тоже были живы. Жива была еще и Демидова. Тов. Ермаков хотел окончить дело штыком. Но, однако, это не удалось. Причина выяснилась позднее (на дочерях были бриллиантовые панцири вроде лифчиков). Я вынужден (заметьте, «вынужден»! –
Трудно что‐нибудь добавить к этому жуткому рассказу. Но мы скажем лишь то, что говорили сами участники убийства. Вот что добавляет Г.П. Никулин (зам. Юровского) в своем рассказе:
«…Перед расстрелом Юровский, значит, произнес такую фразу: «Ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому вы приговорены к смерти». До них даже не дошло, понимаете, в чем дело, потому что Николай произнес только: «А!» А в это время залп – один, второй, третий… Кое‐кто был… не совсем окончательно убит. Ну, потом, значит, пришлось кое‐кого дострелить… Анастасия и эта… закрылась, вот, подушкой – Давыдова… пришлось подушку, значит, сдернуть и пристрелить ее. Да… А мальчик был тут же сразу… Ну, правда, он долго ворочался, во всяком случае, с ним, с мальчиком, было покончено… Я, например, считаю, что с нашей стороны была проявлена гуманность… я считал, что если я попаду в плен к белым и со мной поступят таким образом, то я буду только счастлив… Я не думаю, чтобы все‐таки Урал сам, понимаете, принял на себя такую ответственность расстрела без санкции или хотя бы без молчаливого согласия Ленина, Свердлова или кого‐нибудь из руководителей…»[110]
А вот что можно добавить из воспоминания екатеринбургского большевистского руководителя участника расстрела И.И. Радзинского:
«…Я знаю, все подробности знаю. Стрельба беспорядочная шла. Вот Михаил Александрович Медведев, я знаю, мишенью избрал Николая. Так что он все в Николая стрелял.
…Ну, приводится приговор в исполнение, на это событие смотрели как на обычное… потом, конечно, начинаешь осознавать историческое значение… (Заметьте: «событие обычное». К убийствам, расстрелам быстро привыкли. Они стали нормой новой жизни. Ведь эти же участники трагедии незадолго до расправы с семьей царя без всякого суда расстреляли князя Долгорукова, генерала Татищева, графиню Гендрикову, Шнейдер, сопровождавших Романовых.)
