Многостраничные показания Бухарина оформлены им как философский трактат с подзаголовками: 1. Общие теоретические антиленинские мои взгляды. 2. Теория государства и теория диктатуры. 3. Теория классовой борьбы в условиях пролетарской диктатуры. 4. Теория организованного капитализма и т. д. Лишь в конце «трактата», написанного в тюрьме НКВД, Бухарин говорит о политических вещах: своей борьбе против партии, зарождении его «школы» с контрреволюционными целями и др.
Приведу лишь несколько фрагментов «теоретических показаний», написанных собственноручно Бухариным. Возможно, это уникальный, единственный случай в следственной практике, когда подсудимый собственноручно пишет материал для протокола, выискивая грехи в собственных теоретических взглядах.
«…Известно, что в «завещании» Ленина указано, что я не понимал диалектики и серьезно ее не изучал. Это было совершенно правильное указание… Абстрактный схематизм гонится за «последними обобщениями», отрывая их от многообразия быстротекущей жизни, и в этом мертвом подходе к процессам истории и исторической жизни лежит корень огромных моих политических ошибок, при определенной обстановке переросших в политические преступления…»[138]
Бухарин каялся во всем, выступая уже не просто как «схоласт», но и как антиленинец. «…Известно, что В.И. Ленин обвинял меня в том, что концентрирую все внимание на разрушении буржуазного государства – с одной стороны и на бесклассовом обществе – с другой… Именно здесь лежал один из корней позднейшей идеологии правых… Была недооценка мощи государственного аппарата возросшей и укрепившейся диктатуры пролетариата»[139].
Что правда, то правда. Бухарин явно недооценил чудовищной мощи террористической диктатуры. Система уже действовала по присущим ей законам тоталитарного общества. Его умная голова, лишь оказавшись под ножом сталинской гильотины, смогла оценить сатанинскую силу «государственного аппарата».
«…В теории классовой борьбы в условиях пролетарской диктатуры я совершил коренную ошибку. Я делал вывод, что после сокрушения помещиков и капиталистов наступает этап «равновесия» между пролетариатом и крестьянством… в котором классовая борьба затухает. Отсюда – вместо сокрушения кулачества – перспектива его мирного врастания в лозунг «Обогащайтесь!»[140].
Но, пожалуй, довольно. Перо Бухарина выводило в тюремной камере совсем не то, что он думал. Этой Системе не нужна теория, ей необходима светская религия и инквизиторы, которые следят за ее чистотой. Если бы Ленин мог увидеть и услышать, как капитаны государственной безопасности указуют «увязывать свою теорию со своими политическими преступлениями»? Надо признать, что Н.И. Бухарин делал «признания» весьма профессионально. Возможно, эти несколько десятков листков «личных показаний Н.И. Бухарина» важнее многих ленинских томов, ибо в них крах и трагедия всего исторического замысла большевиков, их тотальное поражение.
Может быть, для читателя эти страницы покажутся скучными, но в них, поверьте, мне хотелось выразить весь глубокий трагизм умного человека, посвятившего себя служению утопической идее. Таких были миллионы. Я сам отдал утопии лучшие годы своей жизни, был жрецом ленинской схоластики, замешенной на реальных проблемах самой жизни, спекулирующей на вечной христианской идее социальной справедливости.
Думаю, что самые честные страницы жизни были прожиты Бухариным во время эпопеи с Брестским миром. Вероятно, Бухарин и его сторонники «левые коммунисты» вздрагивали, когда Ленин, картавя, не раз повторял, что сию минуту Гофман не может взять Питер, взять Москву. «Но он может это сделать завтра, это вполне возможно… Перед нами вырисовывается эпоха тягчайших поражений, она налицо, с ней надо уметь считаться, нужно быть готовыми для упорной работы в условиях нелегальных, в условиях заведомого рабства у немцев…»[141] Неужели могли думать те большевики, для которых отечество еще что‐то значило, что революция свершилась только для того, чтобы жить в «условиях заведомого рабства у немцев»? А где же обещанный мир? Или ценою рабства?
Бухарин мог вспоминать, лежа на тюремных нарах большевистской тюрьмы, как он в запальчивости выкрикивал на VII съезде партии слова, теснившие его ум и сердце:
– Такой ценой нельзя покупать двухдневную передышку, которая ничего не даст. Вот почему, товарищи, мы говорим, что та перспектива, которую предлагает т. Ленин, для нас неприемлема[142].
Как все это было давно… Но тогда он был честным перед собой, о чем и писал Сталину из тюрьмы 15 апреля 1937 года: «Я искренне думал, что Брест – величайший вред. Я искренне думал, что твоя политика 28/29 годов – до крайности опасна. Из линии я шел к лицам, а не наоборот. Но что у меня было плохого, что меня подводило? Антидиалектическое мышление, схематизм, литературщина, абстрактность, книжность»[143].
