Разражались восстания то на Кавказе, то в Туркестане и среди киргизов. По правде сказать, подавляли их со всей жестокостью, но вызывали они вредное для России впечатление за границей и будили надежду в других народностях, угнетаемых Московским правительством. Города, промышленность и сами комиссары оказывались в зависимости от благосклонности крестьян, кормящих их неохотно, под принуждением и угрозой. Кровавая работа ЧК после убийства католического священника, прелата Будкевича, вызвала возмущение всего цивилизованного мира. Ленин был вынужден реформировать это учреждение, создавая видимость новым обликом и названием.
Диктатор интуитивно чувствовал, что внутри партии растет сомнение в его непогрешимости, что группа товарищей со Сталиным и Мдивани во главе выступает с острой критикой шаткой политики Совнаркома. Мечтал о возможности новой войны, в ходе которой всяческие методы управления страной нашли бы легко объяснения и оправдание.
Иосиф Сталин, Владимир Ульянов-Ленин, Михаил Калинин.
Предлогов к войне, несмотря на не утихающие никогда угрозы, злодеяния и интриги Кремля, не было. Европа поняла, что большевизм попал в собственные сети, и спокойно ждала окончательного розыгрыша.
К погруженному в невеселые мысли Ленину вошла личная секретарша диктатора – Фотиева
– Владимир Ильич! – воскликнула она с веселым смехом. – На подворье прибыли дети из приюта вашего имени. Просят, чтобы к ним вышли!
Ленин тяжело поднялся из кресла и открыл двери на балкон. На внутренней площадке стояла кучка детей. Выглядели они, как самые убогие нищие в своих разноцветных, потрепанных лохмотьях: девочки – в дырявых шалях на плечах; мальчики – в шапках, из которых торчали клоки ваты; босые, с серыми злыми лицами и мрачными глазами, обведенными синими тенями, сжимали они в руках красные флажки с коммунистическими лозунгами и портретами Ленина.
Увидевши его, они начали размахивать красными лоскутами бумаги и выкрикивать:
– Да здравствует Ильич!
Зазвучал Интернационал.
Ленин произнес речь, глядя на эту кучку детей с вялыми, ленивыми и болезненными движениями:
– Молодые товарищи! Вы будете заканчивать то, что мы начинали строить. Является это счастьем человечества. Помните об этом постоянно и не тратьте сил на привязанность к родителям, братьям, приятелям. Забудьте о любви к Богу, которого сфабриковали фальшивые попы. Все сердце, всю душу отдайте борьбе за счастье мира!
– Да здравствует Ленин! Ленин, наш отец и вождь! – как можно громче кричали воспитатель и учительница.
Дети выкрикивали что-то неразборчиво, смеялись злобно и толкались локтями.
Ленину показалось, что услышал он писклявый голос девчонки:
– Отец, а есть не дает! Постоянно картошка и картошка… К чертям!
Делегация, покрикивая, покинула внутренний двор Кремля, не оглядываясь на стоящего на балконе Ленина.
Дети шли через весь город. Дорогой крали яблоки, огурцы и хлеб с лотков; выкрикивали непристойные слова и все время разбегались во все стороны. Один мальчик швырнул камень в витрину магазина. Девчонка около тринадцати лет, заметив проходящего красного офицера, схватила его за рукав и шепнула, бесстыдно заглядывая в глаза:
– Дай рубль, тогда пойду с тобой…
Наконец, дошли они до приюта. Был это маленький дворец, брошенный хозяином и реквизированный властями. Над фронтоном, опирающимся на четыре колонны, висела белая плита с надписью: «Приют для детей имени Владимира Ильича Ленина».
Солнце заходило за деревьями парка и высокими домами. Дети с шумом входили в красивый некогда зал. Теперь царили здесь разорение, спертый воздух и грязь. Стены были изрешечены пулями, испачканы жиром и испещрены коммунистическими лозунгами, смешанными с безобразными надписями; широкие двухэтажные нары, ничем не покрытые, полные пыли, мусора и следов грязных ног, были расставлены вокруг.
Воспитатель зажег керосиновую лампу, а один из ребят поставил на стол таз с вареной картошкой.
– Стерва! – рявкнул сидящий на нарах подросток. – Только картофель могут добыть! Пусть их черная смерть задушит!
После ужина девочки и мальчики начали ложиться спать, подкладывая под голову скрученные лохмотья, бранясь и богохульствуя все время.
В комнату бесшумно проскользнула четырнадцатилетняя девчонка. Была она лучше других одета. Молчала, глядя серьезно и строго карими глазами.
– Где же ты шлялась, Любка! – крикнул на нее подросток, почти нагой, бесстыдно развалившийся на нарах. – Если будешь мне изменять, зубы тебе повыбью!
Сплюнул и безобразно выругался.
Любка, не отвечая ему, разделась и тихо просунула свое верткое тело между подростком и съежившейся подругой.
Зал погрузился в молчание. Раздавалось только громкое дыхание засыпающих детей. За печкой трещал сверчок. Где-то недалеко завыла жалобно собака, тонко, стонуще.
Тишину прервал шипящий, оборванный шепот:
– Ну, ну, Любка…
– Оставь меня! – просила девчонка.
– Соскучился по тебе… ну, не противься… ведь не первый раз… Любка, ты самая лучшая из всех! Поцелуй… не противься!
