Долго не отвечала. Владимир терпеливо ждал, глядя, как свет лампы ложится золотыми пятнами на гладко причесанных волосах и ласкает длинные толстые косы девушки.
– Грустно мне… – шепнула она и внезапно подняла на него большие голубые глаза, полные горячих проблесков. – Воля, ты недобрый!
Владимир не отзывался.
– Ты, наверное, Воля, ничего не любишь в жизни?
Он подумал и возразил:
– Желаю добра и правды всем людям целого света.
– Значит, любишь?
– Нет! Для этого достаточно разума, – произнес спокойно.
Немного погодя Елена, не спуская с него удивительного, трогательного взгляда, шепнула:
– И никого… не любил?
Хотел ответить, но внезапно смешался и с живым румянцем на лице начал просматривать иллюстрированное издание Пушкина, лежащее на столе.
– Например, любишь ли ты меня, Воля? – донесся до него ее тихий шепот.
Ульянов дрогнул и стиснул зубы.
– Так, как я люблю Волю… как люблю отца, как любила бы мать. О нет! Люблю больше, так, как Бога!
Через стиснутые зубы он ответил:
– Не очень удивительное сравнение! Бога, Лена, нет! Это устаревшая идея, случайно остающаяся в обращении.
Не поднял, однако, на нее глаз, боялся заглянуть в ее зрачки, полные сердечных блесков.
– Для меня Бог существует! Я люблю Его, а рядом с ним Волю! – шепнула она.
– Лена! – бросил он сдавленным голосом, как если бы умолял ее о помощи.
Не видел, но догадался, что она протягивает к нему ручку, маленькую, с ямочками над каждым пальчиком. Он схватил ее, потянул почти грубо, почувствовал у своей груди бьющееся сердце Лены, и так привлек ее к себе и, щуря темные раскосые глаза, впился устами в ее холодные дрожащие губы.
– Твоя, твоя на всю жизнь, до последнего дыхания! – шепнула она с воодушевлением.
– На всю жизнь! – повторил он, и внезапно какой-то холод закрался в грудь юноши.
Не знал, или почувствовал фальшь в этих горячих словах, или охватило его злое предчувствие.
Елена, как настоящая женщина, уже планировала всю их жизнь.
– Воля закончит университет и станет адвокатом, защищать будет только самых несчастных, наиболее обиженных, как, например, Дарью, которая пошла странствовать; я закончу медицинский факультет и буду лечить самых бедных и одиноких.
Дальнейший разговор прервал профессор Остапов. Остановился на пороге и позвал:
– Идите, приятели, на ужин!
После этого разговора с Леной Ульянов старался каждую свободную минуту проводить у Остаповых. Забросил даже Маркса. В этом периоде первой любви представлялось ему, что он излишне холодный и суровый.
Мария Александровна догадалась до истины и была довольна оборотом дела.
– Очень порядочная и милая девушка! – призналась она мужу. Из хорошей семьи, серьезная, учтивая. Может, Бог даст, что дойдет это до результата. Радовалась бы этому!
– Естественно! – соглашался Ульянов. – Отец-генерал, лучший врач в городе. Это партия!
– Самое главное, что это очень достойная девушка, рассудочная и с добрым сердцем! – поправила мужа госпожа Ульянова.
– Ну и хвала Богу! – отозвался, потирая руки, отец.
Никто не знал, что Владимир переживал в это время муки сомнения. Чувствовал, что изменяет чему-то, что более важно в его собственной жизни. Припомнил себе пьяного Остапова, рассказывающего об угрызениях совести Иуды. Теперь он понимал, что еще подсознательная, неуловимая измена связана с Леной.
– А если бы сделать так, как с коньками и латынью? Покинуть Лену и взяться снова за Маркса, за свои заметки, за книги?
Не мог, однако, он преодолеть себя и шел к Остаповым, мученическим взглядом смотрел в голубые глаза Елены, улыбался отблескам на ее золотистых косах и чувствовал приятную дрожь возбуждения, когда, морща брови, она внимательно слушала его слова.
Молодой был, не мог понять, что раз представился ему случай сравнения питаемого к этой милой девушке чувства с коньками, отрывающими его от работы, значило это, что не любил ее на всю жизнь, до последнего дыхания.
Не знал этого и боролся с поглощающей его первой любовью. Боролся… поддавался ее сладким чарам и стряхивал с себя чары, чтобы в минуту слабости снова попасть к ней в руки. Ощущал то, что переживали святые во время искушения, уводящего их с божьих дорог. Поддавались соблазну, уже прикасались жаждущими устами колдовской отравленной чаши и… отбрасывали ее, чтобы оставаться в муке, прямо-таки снова валились и мечтали о новом прекрасном видении, соблазнительном, заманчивом. Презирали себя, бунтовали против слабости духа, терзали себя и побеждали во имя Божие, шагая дорогой, покрытой острыми камнями и колючками.
– Во имя какого бога должен бороться? – спрашивал себя Владимир. – Кто требует от меня этой жертвы?
Ответа нет ниоткуда – только где-то в лабиринте мозга скользнула как ловкий змей мысль удивительная, беспокойная, словно наивысшее повеление: ««Должен быть одиноким, свободным от житейских хлопот, ничем не связанным! Отдай все силы, всю мощь разума, весь жар никого не любящего сердца!».
– Чему или кому должен отдать? – шептал, чувствуя сотрясающую его дрожь.
Снова молчание. Новая борьба, сомнения, угрызения совести, слабость, голубые глаза Лены, золотые волосы и – мука, мука свыше сил!
