– Ха, ха! Товарищи! Развлекайтесь с нами. Гуляй, душа! Сегодня живем, завтра гнием… Гу, ха! Манька, займись гостями!
Фрунзе взглянул на побледневшее лицо Антонова и блеснул глазами. Сдерживал поднимающийся в нем гнев к зрелищу оподления пролетариата, его гнилым, диким страстям, кроме которых не существовало ничего, кроме прихотей тела.
«Есть, пить, предаваться разврату… это их идеал, – думал преданный коммунизму Фрунзе. – Самые лучшие, самые смелые замыслы работали над освобождением пролетариата, тысячи борцов за новую эру в истории человечества погибли в тюрьмах; в сибирских рудниках, прикованные к тачкам; на виселицах и в полицейских застенках, где душили революционеров и убивали их, как бешеных собак! Для кого все эти жертвы? Для этих одичалых, бесстыдных зверей, для нагих, развращенных проституток?».
Антонов думал иначе, проще и сильней:
– Псы и суки! – ворчал он. – Если бы мог, приказал бы поставить их к стенке и стрелял бы из кольта в лоб каждому и каждой!
Охватил его страстный неудержимый гнев. Нужно было чем-то разрядить напряжение, отвлечь, успокоить.
Он окинул комнату затуманенным взглядом, так как глаза его налились кровью. Заметил висящие в темном углу иконы. Страдальческое, строгое лицо Богородицы Казанской и сладостные, все замечающие глаза Благословляющего Христоса светились в полумраке.
Антонов побледнел еще больше и начал всматриваться в иконы, как если бы видел их в первый раз. Мысль работала усиленно.
«Если бы вы существовали, сами стерли бы с лица земли это грязное стадо кабанов и свиней, в мерзости и бесстыдстве мечущихся перед вами в этот день, когда взошло на престол благословенное вами государство нищих, убогих и обиженных… Но вы сохраняете молчание! Остаетесь старой сказкой для детей! Кусками дерева, лоскутами полотна, слоем краски! Исчезайте, рассейтесь без следа, как ночные призраки!».
Он вырвал из кобуры револьвер и начал стрелять раз за разом. С каждым выстрелом сыпались куски рам и стекла, дырявилось полотно икон. Пораженные моряки и нагие девушки с криком, воем и диким визгом выбегали в панике, оставляя винтовки, шинели и платья. Одна из убегавших проституток разорвала покрывало с двуглавым орлом и бежала, обернувшись в шелковую ткань, путаясь в ее тяжелых складках, падая и с ошалелым криком ползя к дверям.
Фрунзе поглядывал на товарища в молчании. Протянул ему руку и крепко ее тряхнул. Антонов ничего не говорил, стоял бледный и взбешенный, чувствуя подбирающееся к сердцу безмерное отчаяние, как если бы мгновение назад потерял кого-то очень дорогого, кто уже никогда не вернется и никто уже его не сможет заменить.
Дворец вскоре опустел. Только в сенях, у входов остался патруль.
Антонов, позвав солдат своего полка, обходил флигеля дворцовых служб, заглядывал всюду, проверял, не остались ли где-то посторонние люди и не тлеют ли неосторожно брошенные папиросы. Здесь еще крутились солдаты и рабочие. Они выбегали из подвальных помещений, где размещались пивные с вином, выносили бутылки. Шатаясь и напевая, шли к воротам.
Антонов побежал вниз.
При горящих красными языками свечах происходило здесь пиршество победителей. Напевая пьяными охрипшими голосами, смеясь и все время бросая богохульные, развратные ругательства, пили они до потери сознания. Ударом ладони в дно бутылок выбивали пробки и, задравши головы, вливали вино в горло, сопя и булькая громко. Другие, открыв краны в бочках, подставляли под струи вытекающего вина широко открытые рты, лакая и чавкая отвратительно. Каждую минуту валились на землю пьяные тела и лежали, храпя и хрипя.
Антонов стиснул кулаки и крикнул:
– Прочь отсюда!
Солдаты лязгнули винтовками и ударили прикладами по паркету.
Пирующая толпа, качаясь и клонясь, покинула пивную.
– Разбить бочки! – скомандовал Антонов.
Солдаты высадили днища, ударяя в них прикладами, деревянными молотками для набивания обручей или тяжелыми дубовыми табуретами. Вырывали пробки бочек.
Струи красного и белого вина с плеском хлестали между треснувших дубовых дощечек и растекались по белым плитам паркета.
Когда солдаты вышли из дворцовых подвалов и направились в сторону Эрмитажа, к пивной начали подкрадываться темные фигуры. Мужчины с бутылками, женщины с ведрами, даже дети с жестянками в руках. Все сбегались вниз и, светя себе спичками, черпали вино и убегали, уступая место другим, все более многочисленным, прибывающим из города. Никто не видел во мраке, на темной, впитывающей дрожащие вспышки спичек и огоньки фонарей поверхности вылитого вина плавающих утопленников, которые остались среди бочек, перевернутых столов и лавок. Заметили их только под утро, когда выносили уже остатки вина, смешанного с грязью и отвратительными следами пребывания пьяной толпы.
Когда последние грабители покинули пивную дворца, на его стенах были наклеены красные плакаты, призывающие к воздержанию и трезвости во имя счастья и высоких идеалов пролетариата, начинающего лучезарную эру в мировой истории.
