Польщённый автор впускает нас в святая святых — в свою мастерскую, где в исключительном геометрическом порядке на широком верстаке были разложены заготовки скрипок, столярные инструменты. Нигде ни пылинки, ни стружечки…
"Уважаю… я бы так не смог. Терпения бы не хватило поддерживать такой порядок".
Тухачевский проводит подробную экскурсию по своему святилищу, оставляя без внимания лишь один дубовый шкаф, в который он торопливо суёт скрипичный футляр принесённый Толстым. На секунду приоткрытая для этого глухая дверца шкафа уже в следующее мгновение скрыла от наших взглядов с десяток скрипок, томящихся в его заточении.
Возвращаемся в курительную комнату, хозяин заводит речь о нас, о молодых инженерах, которые утёрли нос неким маститым учёным, опытным инженерам и высоким военачальникам, не верящим в радиоулавливание. О том, что надо смелее выдвигать на ответственную работу талантливую молодежь на смену тем лентяям и бездарностям, что не способны воплотить в металл передовые идеи советской военной науки.
"Это он о ком сейчас? Неужели о Курчевском и Бекаури? И его они допекли? Эти могут… Надеюсь он, всё же, не собирается заставить нас Пашей разрабатывать безоткатную артиллерию и "волновые" катера и танки. Ну да… и хотя "у нас молодых впереди года и дней золотых много для труда", но, всё-таки, не на таких расстрельных должностях". Поднимаю свою чашку и внимательно рассматриваю разводы кофейной гущи на стенках.
"Что-то мне это напоминает… Памятник — не памятник… дворец — не дворец. Немного похоже на Дворец Советов с Лениным наверху… А это к чему? Запишем в загадки"…
Москва, Центральный стадион "Динамо".
17 июня 1935 года, 17:20.
Бетонная подкова трибун стадиона уже заполнена болельщиками, пришедшими на ключевой сегодня футбольный матч турнира четырёх городов между сборными Москвы и Ленинграда, а людской поток, текущий из многочисленных входов-выходов всё не иссякает. Это ведёт лишь к уплотнению сидящих на деревянных лавках зрителей, которые пришли раньше, что никак, впрочем, не отражается на их радостно — возбуждённых лицах. Знакомый по прежним временам облик стадиона резко контрастирует с тем, что я вижу сейчас: во-первых, куда-то пропала нижняя часть трибун, а на её месте, между полем и первым рядом скамеек расположился деревянный велотрек, на который сейчас из подтрибунных помещений работники стадиона выносят дополнительные скамейки. Во-вторых, отсутствует восточная трибуна, на её месте стоит свежевыкрашенный дощатый забор, сквозь который уходят наклонные поверхности велотрека и каменная будка, полуприкрытая деревянным табло с названием играющих команд и двумя жирными нулями под ними.
Загадка гадания на кофейной гуще получила свою разгадку уже на следующий день. Вернувшийся за полночь с заседания Совета Труда и Обороны Павел с порога заявил, что мы с ним в сентябре едем в САСШ закупать всё недостающее для изготовления четырёх мобильных радиоуловителей самолётов, которые должны быть изготовлены, проверены и готовы к войсковым испытаниям в августе 36-го года. Таким образом, загадочной фигурой оказался вовсе не Дворец Советов, а Эмпайр Стэйт Билдинг. Наше ОКБ переводят в Москву, но дело это не быстрое и, скорее всего, произойдёт также уже в следующем году. Сегодня утром, переполненный идеями, планами и чувствами, Ощепков укатил в Ленинград, а я, в ожидании завтрашнего награждения и разговора с Кировым, решил сделать перерыв в изучении английского языка и поддержать родную команду.
Неожиданно ровный гул многотысячной толпы был перекрыт одобрительным рёвом и свистом болельщиков нашей юго-восточной трибуны. Горстка пацанов, перемахнув через забор между отвлёкшихся милиционеров, грамотно рассеялась и прямо через поле рванула к нам на трибуну. Один из них лет двенадцати, в сером пиджачке и коротких штанишках, перемахнув через несколько ступенек бетонной лестницы, не пригибаясь юркнул в наш ряд, прячась за поднявшимися со своих мест зрителями от взглядов своих преследователей, на ходу сорвал с головы фуражку и пиджак плюхнулся рядом со мной, оставшись в белой рубашке и галстуке.
— Дяденька не выдавай. — В его лучащемся счастьем белобрысом лице не было и тени тревоги.
— Сиди уж, пионер. — Я и мои соседи без труда выдерживаем подозрительный взгляд, проходящего по лестнице вдоль рядов, стража порядка.
Под жиденькие аплодисменты на поле появляются трое судей матча в белых штанах и рубашках и энергично шаг в шаг в ряд направляются к центру поля. Раздаётся свисток и стадион взрывается рёвом, приветствуя команды, цепочкой бегущих друг за другом, взбивая мел центральной разметки поля. Москвичи в красных майках, наши — в голубых. Майки без номеров, трусы тоже одинаковые — до колен.
— Команде Ленинграда физкульт-привет, команде Москвы физкульт-привет! — Команды обмениваются приветствиями, капитаны обмениваются вымпелами и рукопожатиями.
