Но чем энергичнее милиция «участвовала» в праздновании Симхат Тора, чем больше возникало потасовок в синагогальном дворе, тем больше он притягивал внутренне непокоренных, с просыпающейся национальной гордостью. К концу шестидесятых этот праздник стал мощным фестивалем национального единства и сплоченности.
Тогда, в день Симхат Тора 1958-го, двор синагоги был полупустым. Кучка молодежи толпилась возле малой хасидской синагоги. Я подошел поближе. В центре стояла женщина лет пятидесяти с маленьким мальчиком и рассказывала про Израиль. Время от времени она по привычке поправляла очки. Рассказывая, она ссылалась на письма дяди из Израиля. Для меня это было чертовски интересно: Израиль превращался из мифической страны на другом континенте в страну, где живут живые люди, такие же, как мы, например, дядя этой женщины. Я решил непременно познакомиться с ней. Но чем больше я возле нее крутился, тем подозрительнее она на меня смотрела. Наконец прервав свой рассказ, она попрощалась, взяла мальчика за руку и выскользнула из синагогального двора. Она почти бежала. Оглядывалась, находила меня глазами и прибавляла шагу. Возле Никольской церкви я все же нагнал ее. Мне был понятен ее страх – сталинские времена были еще слишком свежи в памяти и, по-видимому, она хлебнула горюшка. Но выхода у меня не было.
– Послушайте, не знаю, к сожалению, как Вас зовут, я давно мечтал познакомиться с такой, как Вы. Вы даже не можете представить, как мне это важно…
– Молодой человек, отстаньте от меня, иначе я позову милицию…
– Но для меня встреча с вами…
– Прекратите меня преследовать… Саша, что он хочет от меня…? Что я ему такого сделала…
И она снова потешно провела пальцами по губам, поправила на носу очки. Я рассмеялся и это слегка растопило лед недоверия.
Нелегко мне было познакомиться с Розой Давыдовной Эпштейн, но, когда мы расставались, я уносил с собой ее адрес и телефон. И я знал, что адрес не липовый, так как проводил ее до самой квартиры и видел, как она открывала дверь ключом.
А через две недели она ввела меня в дом Лии Лурье. И я сразу же притащил за собой Соломона. Мы вошли в этот дом сионистами на эмоциональном уровне, а вышли сознательными, знающими, чего мы хотим и с чего начинается Родина.
Лия Лурье родилась в 1912 году в семье рижского врача. Тон в доме задавала красавица Эжени Лурье, мать Лии. Она поставила дом на западно-европейский манер, здесь читали и говорили по-немецки и по-французски, выезжали с друзьями на верховые прогулки. Желая оставаться стройной и привлекательной и во время беременности, Эжени туго перетягивала себя корсетом. Когда маленькая Лиля, как ее звали в доме, подросла, выяснилось, что она не может самостоятельно ходить и что-либо делать руками – стопы ног и кисти рук были вывернуты и скрючены. Несмотря на это, Лия была полна неуемной энергии, озорства, любознательности. Ее жизнерадостности и оптимизму могли бы позавидовать люди, которые не были калеками от рождения. Ее увлечения менялись, но всегда были искренни и глубоки.
Перед началом войны в Ленинграде остро конкурировали между собой поклонницы замечательных русских певцов Лемешева и Печковского. Печковистки устраивали обструкции Лемешеву. Их соперницы, полные боевого задора, придумывали контргадость и срывали концерты Печковского. Во главе партии печковисток стояла Лия Лурье, которая сама неплохо пела – в фонотеке Ленинградского радио хранятся напетые ею на радио песенки для детей.
Война и Катастрофа вместе с послевоенной антисемитской действительностью глубоко потрясли Лию и сделали ее сионисткой. В 1949 году ее и отца арестовали в один день. Сэндэра Лурье увели. Лию Лурье унесли на носилках. Отец горячо любил свою «маленькую Лилю». Он понимал, что для дочери арест – верная смерть: даже здоровые мужчины часто не выносили тогда следствия и тюрем. Без Лили он не хотел жить. И он не вернулся.
А Лия вернулась. И так же красиво было ее лицо. И так же лучились ее внимательные серые глаза. Только в углах глаз появились морщинки, а в коротко остриженных рыжеватых волосах – седые пряди.
Такой мы с Соломоном увидели ее впервые глубокой осенью 1958 года. Такой она ушла от нас в январе 1960 года. Этот год наполнил глубоким смыслом нашу жизнь. Мы нашли то, что искали – единомышленников. Позывные израильского радио стали нашими жизненными позывными. Песни в исполнении Яффы Яркони и Шошаны Дамари жили в нас. И каждый новый киббуц в Иерусалимском коридоре был нашей победой. Бесконечные разговоры об Израиле сделали его ближе и осязаемее. Лия мечтала учить детей йеменских евреев, которых она очень любила за трудолюбие и преданность стране. Среди ее постоянных гостей были люди, готовые уехать в Израиль в любой момент. Я почувствовал, что и у меня начала вызревать мечта, которая в будущем захватила меня целиком.
