На «шестерке» Ермолина догнала новость: ему присвоили очередное звание — батальонного комиссара. Запасных шпал, чтобы прикрутить еще по одной в петлицы, при нем не оказалось. Однако военный дознаватель, капитан, прибывший от полковника Соловьева и успевший уже несколько часов покрутиться на «точке», любезно предложил две новенькие шпалы, которые вытащил из нагрудного кармана гимнастерки.
«Запасливый», — почему-то с раздражением подумал о нем Ермолин, но знаки отличия взял. Спросил:
— Какие первые впечатления, долго думаете здесь пробыть?
— Нет, картина ясная. Купрявичюс халатно провел регламентные работы на установке. В гнезде под одной из ламп оказался парафин, который, став изолятором, вывел из строя отметчик, — уверенно ответил капитан. — Можно писать заключение.
— А вы не торопитесь? Парафин-то откуда взялся? Ведь не Купрявичюс его туда залил!
— Все может быть, товарищ батальонный комиссар…
— Послушайте, — резко перебил капитана Ермолин, — вы сами по образованию кто? Инженер?
— Никак нет. Юрист. Но…
— А вот инженер батальона Осинин утверждает, что парафин из-за высокой температуры накалившейся лампы, расплавившись, вытек из конденсатора, расположенного рядом. Конструкторская недоработка! Неисправность вроде бы проста, но на самом деле не каждый способен обнаружить ее. А Купрявичюс все-таки справился. Теперь благодаря ему, кое-что изменив, мы исключим аналогичные аварии на других «Редутах». Так в чем же, товарищ юрист, виноват Купрявичюс?
Капитан смутился и тоже с нотками раздражения в голосе ответил:
— Неужели вы не понимаете, что если бы Купрявичюс своевременно проверил контакты, когда делал профилактику, то выключение установки в момент налета можно было бы избежать!
— Почему вы считаете, что он их не проверял? Осциллограф-то работал, а следовательно, изолятор-парафин в тот момент под цоколь лампы еще не затек, — парировал Ермолин. — Нет, уважаемый, разбираться нужно досконально, а то загубим достойного человека.
— Но полковник Соловьев инструктировал меня…
— Не думаю, чтобы он дал вам указание собрать непроверенную информацию. Или не так?
— Да нет… — замялся капитан.
— Ну вот, видите! В общем, считаю, что надо вжиться в обстановку, понаблюдать за работой инженера, а потом делать выводы. Согласны? — И, не дожидаясь ответа, комиссар закончил — Значит, договорились…
Купрявичюс в ту ночь заступал оперативным дежурным «Редута», и Ермолин решил идти вместе с ним. Ночь выдалась звездной. Хрустел под ногами снег, а снизу, от дороги, доносился несмолкаемый гул моторов: спешили от Ладоги машины с продовольствием в Ленинград.
— У меня сейчас такое чувство, товарищ батальонный комиссар, — сказал Купрявичюс, — как будто от нас все зависит. Именно от «шестерки», от остальных «Редутов» батальона.
— Это верно, и я думаю об этом… Вы спускались вниз, к дороге, лозунг читали?
— А как же! Я, наверное, всю жизнь буду помнить эти слова: «Товарищ, Родина и Ленинград твоих трудов не забудут никогда!»
— Правильно, это из письма товарища Жданова к работникам ледовой трассы. Так вот, как вы считаете, они относятся лично к вам — инженеру радиоустановки, и к каждому из расчета «шестерки»?
— Никто не знает, для чего мы здесь стоим, чем занимаемся. Но мы-то знаем, что защищаем небо над Дорогой жизни, а значит, тоже на совесть потрудились здесь!..
— Мыслишь верно, — перешел на доверительное «ты» комиссар, — но нужно не просто трудиться, а работать с двойной, тройной отдачей.
Они медленно пошли по тропинке вверх, к церкви. Рядом с ней притулился заброшенный сарай, на крыше которого «выросла» березка, маскировавшая «Редут».
— Стой, кто идет?! — послышался окрик часового.
— «Ленинград»! — назвал Купрявичюс пароль.
— «Москва», — отозвался часовой, пропуская офицеров к установке.
Все-таки решили меня эвакуировать. Саша силой втащил в машину, направляющуюся в Кобону. «Это приказ, так что подчиняйся. Оклемаешься — возвращайся…»
Я не подчинилась: сошла и с первой автоколонной, следовавшей навстречу, еду теперь в Ленинград. Если я не могу больше работать на лесозаготовках и стала для отряда обузой, то мне самой решать, куда податься. Почему я должна уезжать в тыл?! Так хочется хоть чем-то, пусть самым малым, но помочь городу, моему Ленинграду!
— Красавица, что молчишь, зовут тебя как?
Шофер, бородатый дядька с добрыми глазами, хочет меня расшевелить. Отвечаю:
— Нашел красавицу, волосы выпали, ноги как у слона. Ведьмой меня зовут. Ведьма Света.
Дядька крякнул, прокашлялся:
— Прости меня, дурака старого. На, держи, — протянул он мне луковицу.
Боже мой! Настоящая, огромная, а какая пахучая! Я прижала ее к губам, представила вкус, и голова пошла кругом.
— Ешь, ешь, косы снова вырастут.
Надкусила ее вместе с шелухой. Хрустит лук, сладкий, как яблоко. «Надо же поблагодарить его», — только теперь дошло до меня. Но поняла, что ничего сказать не смогу. Наверное, он догадался, успокоил:
