Я вышел из станции, довольно улыбаясь. Свежо. Листва на березках пожелтела. С хорошим настроением иду к кухне… «Юнкерс»! Неожиданно вынырнул и ползет прямо на меня. Кричу что есть сил: «Во-оздух!»… Засвистели бомбы. Упал, вжался в землю. Подхлестывает какой-то азарт, хочется встать, закричать: «Все равно промажешь, сволочь!»
Раздались взрывы сзади. И тут меня охватил испуг: «Там же «Редут», радиостанция, землянки!»…
К счастью, все обошлось благополучно. Калашников и инженер вышли из аппаратной.
— Я же видел его, видел! — чертыхался Калашников. — Вел по маршруту, пока цель с «местниками» не слилась.
— Вполне возможно, — согласился инженер. — Впредь нам следует быть осмотрительней.
…Сразу же после этого случая я предложил Калашникову две строчки к следующему куплету марша: «Пусть рвутся рядом мины и снаряды, в свои машины мы идем как в бой…»
— Да ну, опять ты, Гарик…
— А что, не так? — перебил я Колю. Он подумал и согласился…
— …Командир, оказывается, это у тебя роман с Казаковой назревает, а не у Осинина?
— Тебе до этого какое дело, Михаил Филиппович? Или это тоже в твои комиссарские обязанности входит?
— Конечно. Моя наипервейшая забота — думать о моральном облике моего комбата. Как же ты жене свои ухаживания объяснишь?
— Я не собираюсь перед тобой отчитываться, товарищ батальонный комиссар! Как хочешь, так и понимай!
— Гм-м… Ладно, хотя и озадачил ты меня. Но коль я не авторитет для тебя по должности, то буду говорить с тобой как мужик с мужиком. Ты чего, старый перечник, к девушке пристал, проходу не даешь? Ведь ей во сто крат тяжелей живется средь мужской братии. А ты — командир, пользуешься тем, что она слова тебе поперек сказать не может!.. До слез дело…
— Да погоди ты! По-го-ди! Не забывай все-таки, что я комбат и старше тебя по званию.
— А перед совестью мы с тобой в каких званиях? В равных. Поэтому ответь: что дальше думаешь делать?
— Не знаю.
— Ты что, всерьез любишь?
— Не знаю… Может быть.
— Но ведь она…
Ты хочешь сказать — не любит меня? Пожаловалась?
— Нет, просто душу открыла. К Осинину ее сердце тянется. Да и он к ней, впрочем, неравнодушен.
— А что мне делать, Миша?
— Не знаю, Борис… На мальца-удальца своего чаще гляди, который с фотокарточки на твоем столе улыбается…
Соловьев: — Извини, Михаил Михайлович, что так назойливо вызывал к аппарату. Но есть необходимость посоветоваться.
Лобастов: — Не тяни, Дмитрий Васильевич, что волнует?
Соловьев: — Второй и шестой «Редуты» работают с перебоями. Хромают и остальные РУС-2. Причина: износ генераторных ламп. На все наши заявки с Большой земли ни ответа ни привета. Что делать?
Лобастов: — Разберусь. Хотя, сам понимаешь, сейчас на повестке дня — Сталинград. Все в первую очередь отправляется туда. Но и вам, конечно, лампы нужны.
Соловьев: — Может, послать на электрозавод представителя радиобатальона, авось ускорит отправку?
Лобастов: — Не возражаю. Только учти, как мне известно, такие лампы — крайний дефицит. Производят их поштучно, по заказу для новых установок. Без согласования с управлением тыла вряд ли что выйдет.
Соловьев: — Время не терпит. Пока будем согласовывать, все станции замрут.
Лобастов: — Делай одновременно: отправляй человека и обговаривай вопрос с тыловиками. Я со своей стороны подключусь. Будь здоров!..
Горелов проснулся от непривычных ощущений — он лежал на кровати, на накрахмаленной простыне — чудно после нар! Сколько же он проспал? За окнами еще темно и тихо. Слышно лишь, как посапывает лейтенант Уль-чев, который устроился в противоположном конце их гостиничного номера-люкса на точно таком же широченном ложе. Шик, не верится!.. А ведь они в Москве, и какой славный и волнующий день был у них!
Он приподнялся, щелкнул выключателем настольной лампы, стоявшей на тумбочке у кровати. Посмотрел на часы: до утра еще далеко. А ведь думал: только бы прилечь — высплюсь вволю.
Горелов погасил свет, но понял, что сон больше не придет. В голове начали раскручиваться события последней недели.
