Двери бесшумно открываются, я ступаю по мраморной плитке, невесом, весь облит искусственным белым светом, неестественным (этот свет сегодня называют дневным), – набальзамирован дневным светом; телом вечен. Навстречу возникают неестественные улыбки женщин, вечные: Вам помочь? подсказать? следуйте за мной – посмотрите сюда – сейчас актуально в Париже – новая коллекция. Вам для любимой? для жены? какого цвета у нее глаза? волосы? вы сами что предпочитаете? классика? унисекс?.. ах, вы не специалист! Обратите внимание на форму флакона, – какая экспрессия!.. пожалуйста, пробник, – чувствуете букет?
Никакой суеты, внимательные, готовые воспринимать прекрасное лица посетителей; готовые дарить прекрасное лица сотрудников. Музей искусств. Гид проводит по галерее (младший менеджер по продажам; проценты с реализации; летом Анталия), – приобщает к высокому, демонстрирует достижения человеческого гения, вытягивает шею: понюхайте, я сама такими пользуюсь, – вводит в прекрасный мир.
Как в Лондоне, как в Токио, как в Нью-Йорке.
Здесь надо было пережидать ливень!
Двери бесшумно открываются передо мной и закрываются без скрипа – не ударишься – автоматика. Я снова на улице. Огромное красное сердце из стекла (эмблема «Арбат Престижа») над дверями горит.
Флакон мира сего.
– уважаемый (с маленькой буквы), ваши документы, пожалллста!
Привычным движением лезу в карман.
– Не надо. – Младший лейтенант Шпак покраснел, наверное, что-то вспомнил, и отвернулся.
Не надо так не надо. Я подошел к «уазику», заглянул на заднее сиденье: рядом с блондинкой (потекшая тушь размазана по лицу, видно, пробовала разжалобить) сидел жгучий брюнет из ближнего зарубежья («хачик» на ментовском жаргоне, почти террорист). Оставалось одно свободное место, значит, затолкают как минимум двоих.
– За сколько отдашь? – киваю на блондинку, обращаясь к лейтенанту как к старому знакомому.
Шпак скрипнул зубами и вновь отвернулся.
Yes! Я тебя сделал! 1:0!
Расплываюсь в улыбке – детский сад, цирк на колесиках. Сколько тебе лет, клоун? Не знаю, это вне возраста. Клоун – мститель, клоун – поборник справедливости, Робин Гуд! Алле оп!
Блондинка оживилась, достала косметичку и начала приводить себя в порядок.
Блин! только не строй невинные глазки!
Попадалово!
1:1!
– За меня попроси. – Жгучий брюнет принял меня за капитана или майора, при этом отношение к блондинке у него резко изменилось, подавшись вперед, он старался не касаться ее и не закрывать собой. – Денег совсем нет, сто рублей только, не веришь, обыщи! Три месяца на стройке работаю, ни разу денег не видел! А твой друг не верит, паспорт забрал, нелегалом обозвал, депортировать обещал. Какой я нелегал? Меня четверо детей дома ждут, отец, мать, жена – все денег ждут, две сестры ждут. Три месяца в Москве – ни копейки домой не послал! Отпусти, начальник (сует сторублевку). Мамардашвили никогда не врет!
– Да верю я, верю, – уставившись на лысую покрышку заднего колеса, словно на ретортах тайные знаки начертаны, напрочь стертые временем, но стоит прочесть и… лишь бы не обращать внимания на мятую сторублевку, – такими символами оперируешь: дети, отец, мать… только…
Кто-то знакомый хмыкнул за спиной.
– Что только?.. Больше нет!
Сделал меня Шпак, – мелькнула тоскливая мысль, – ста рублями тут не отделаешься.
– Детьми клянусь, ничего не заработал! Ты веришь в Бога?.. Богом клянусь!
1:2!
– Послушай, дорогой! ты человек – я человек, у тебя дети – у меня дети, тебе нужно кормить – мне нужно кормить. Давай договоримся.
Чтоб тебя черти забрали!
Пытаюсь расшифровать тайные знаки на колесе (развернуться и уйти? – глупо; сказать, что пошутил? – не поймет), до неприличия пытаюсь.
– Да будьте вы прокляты, – взорвался, так ни в чем и не разобравшись, горячий южный человек. – Будь проклята ваша Москва! Зачем я только сюда приехал?
Теперь и тысячей не отделаешься.
1:3!
– Будьте вы прокляты!
Кто-то знакомый хмыкнул за спиной. Ату, меня, ату! Быть может, это спасет тебя, Мамардашвили, и ты не окажешься в аду: лицом в асфальт, руки за голову (расставил ноги! шире! шире!!). Видели мы и не такую документальную хронику. Десять граммов героина, запал от взрывателя, панель с кнопками, вырванная из кабины лифта двадцать шестого января две тысячи первого года от рождества Христова, нож, которым в прошлые выходные зарезали двух человек в Измайловском парке (где ты был четырнадцатого числа? с двадцати двух до двадцати трех сорока пяти? в глаза смотреть! в глаза!! где ты был?!), – много чего можно найти в твоих карманах, Мамардашвили, бездонных!
Ретируюсь.
Быть может, это спасет тебя.
Хохот в ушах, свист, в спину проклятья и камни, пальцами тычут, кричат! Что они все кричат?
– Дерьмо! поманил и бросил!
– Говнюк!
– Обманул! подставил! свободу пообещал!
Кто-то плюет в лицо, кто-то дает пинка:
– Клоун!
С разбегу под зад пинка…
Всего лишь туннель реальности, параллельный тому, по которому двигаюсь, но мог двигаться и по параллельному.
Ленинский проспект.
Никто не смотрит на тебя из окон.
