Минули годы. И какие! Равные для строителей жилищ столетиям. Годы революции в домостроении.
А Гуща, сей доблестный рыцарь? «Не заплати ему полста в день — гори все ясным огнем».
— Вы правы, Сергей Сергеевич. Гущу ничем не проймешь. Ни товарищеским судом. Ни плакатами. Гражданские чувства в нем омертвели. Вернее, охладились, как охлаждается, к примеру, двигатель, который простоял ночь на дворе. В мороз. Ключиком его не заведешь. Нужна заводная ручка.
Ермаков весело кивнул на чемоданчик.
— Ах, вот что вы притащили! Заводную ручку. Выкладывайте. Не откажусь.
— Он коснулся своими толстыми, обожженными известью пальцами Огнежкиной ладони. Огнежка отдернула руку.
Ермаков побагровел до шеи. Затем обошел свой огромный письменный стол, сдвинул в сторону картонные папки — что-то полетело со звоном на пол.
— Так что у вас? — Голос его звучал хрипло.
Огнежка приоткрыла чемоданчик, где лежала тетрадка с расчетами. Снова закрыла. Наконец решительным жестом откинула крышку, достала школьную, в клеточку, тетрадку. Листая ее, принялась излагать свой план. Заработок Гущи, по убеждению Огнежки, должен слагаться из двух частей. Большей (процентов на семьдесят-восемьдесят) — за труд на подмостях. И меньшей, связанной с экономикой всего треста… Чтобы Гуща остервенело поскреб свой нечесаный затылок, постигнув у окошечка кассы, что и растоптанная на постройке чьими-то башмаками дверь, и куча строительного мусора у соседнего корпуса — это сотня-другая из его, Гущи, кармана.
— Экономика треста — маховик безостановочный. В обороте — сотни и сотни миллионов рублей. Но для Гущи, не устану повторять, это чужие миллионы. Казенные. А казна для него — бочка бездонная. Прорва…
Когда Огнежка перестала говорить, Ермаков поглядел на нее улыбчиво и, почудилось ей, покровительственно, как на ребенка, который воинственно промчался по двору верхом на палочке… И голос его, казалось, звучал нестерпимо-покровительственно:
— Огнежка, девочка дорогая, чем больше я вас узнаю, тем больше удивляюсь. Вы — великий алхимик. Почти как Никита Хрущев… Какое по счету экономическое снадобье вы варите за эти годы в своей колбе? Честное слово, вы заслуживаете ордена. За энтузиазм!
Огнежка начала расшатывать непроизвольным движением полуоторванный железный уголок на своем чемоданчике. Заметила вполголоса, подавляя вспыхнуввшее раздражение:
Насколько я уловила, Сергей Сергеевич, об ордене вы вспомнили в надежде, что я уберусь из вашего кабинета со своим снадобьем подобру-поздорову. Орден-то, получается, за отступничество…
Взгляд Ермакова, по мере того как Огнежка говорила, становился каким-то ускользающим, словно беседа начала его тяготить.
«Может, она не с того начала?»
Огнежка подвинулась, вместе со стулом, к письменому столу.
— Поразмышляем вместе, Сергей Сергеевич. Помогите мне. Дело ведь тут не только в экономике. Игорь был прав, тысячу раз прав, мы совершенно не думаем об общественном самочувствии рабочего. Москва была для Гущи надеждой. А стала — чужбиной. Словно он под оккупацией, где все решает его косопузие господин Инякин, назначенный Хрущевым комендант! — Она взглянула на Ермакова — и умолкла. Ермаков зажмурился, сжал выпяченные губы, будто опускался под воду. «Не хватает, чтоб уши пальцами заткнул!..»
Огнежка кинула тетрадку со своими подсчетами в чемоданчик. Застегнула его. Вот уж сколько времени она, сама не вполне это осознавая, ждала, что Ермаков в экономике стройки поднимется до таких же высот, что и в строительной технике.
Он — Ермаков!.
И вдруг..
Ударил бы он ее со всего размаха — не так бы в ушах зазвенело: «Снадобье…».
И возражать-то не стал всерьез, углубился, жмурясь… в свои воспоминания, что ли? О том, как Чумакова «продавал» на сторону… «Не себе, сойдет…»
Никого Огнежка не презирала так, как людей, в которых обманывалась. В них она ненавидела и самое себя — за легковерие. Сколько раз обжигалась!..
Она огляделась вокруг. Стол книгами загрузил. И подоконник. Брошюры. Подшивки. В каждой книге закладки. Некрасов, что ли, постарался, чтоб высокое начальство не запамятовало, в какое время живет.
Ермаков поднял глаза от папки, которую развязывал, и воскликнул смиренно:
— Огнежка, дорогая, не взирайте на меня с такой ненавистью!
Огнежка обеими руками прижала к себе чемоданчик, словно его пытались у нее отобрать. Вскрикнула зло:
— Да вы страшнее Инякина, хотя бы потому, что умнее его. Вы куда хитрее, изворотливее, умеете застращивать выдуманными или преувеличенными трудностями возрождения Гущи как гражданина.
И заплакала. Я в вас верила, а вы?…
Ермаков вначале оторопело таращился на Огнежку. Затем, пригнувшись к столу, принялся выдвигать один за другим ящики, шарить в них, развязывать папки. Наконец нашел, что искал. Протянул Огнежке два листика бумаги, соединенных скрепкой.
Это была докладная Ермакова в исполком городского Совета «О снижении себестоимости строительства». Ермаков просил разрешить ему в виде опыта половину сверхплановой экономии треста распределять каждый месяц среди рабочих.
