В самом конце коридора у окна стоял стол. На нем сидел мальчонка в застиранной рубашечке и новеньких ботинках. Двумя руками он держал полбатона и, откусывая, приговаривал с восторгом:
— Мама, милая, хорошая!
Нюра положила на стол Шураню, развернула одеяльце. Густо припудрила тельце Шурани тальком, спросила незнакомого мальчугана первое, что в голову пришло!
— А ты вырастешь, маму тоже любить будешь?
— А то!
— Ну, а чем кормить будешь?
Мальчонка сверкнул глазами:
— Белым хлебом!
У Нюры подкатил ком к горлу. Вспомнились сироты Перевоза. А мальчонка разговорился, с восторгом рассказывал, как его поселили в этом общежитии:
— Сховали у тетки Ульяны, а мама жалилась покурору…
Подошедшего коменданта она встретила независимо:
— Выгони-ка попробуй! К прокурору пойду…
Комендант взглянул на нее искоса, сказал, что ночевать в общежитии она все равно не останется, здесь не комната матери и ребенка!
Нюра плотнее прижала к себе Шураню, который улыбался во сне, чмокая губками, и попросила приглушенным, голосом:
— А вы позвоните Некрасову.
Но никаких Некрасовых комендант знать не знал, ведать не ведал.
— Ка-ак?! Мохната шапка!
Помедлив, комендант на всякий случай позвонил в отдел кадров треста. Нервно теребя свой кавказский ремешок, он повторял в испуге:
— Есть гнать!
И, обернувшись к Нюре, скомандовал надорванным голосом ротного, который уже много дней подряд не выходил из боя:
— Ма-арш отсюда! Нет в управлении никакого Некрасова. — И в райком-горкоме нет. Нигде нет! Все врешь!
— Собирай манатки.
— Манатки? — Нюра шагнула к нему, протянула Шураню. — Бери мои манатки, коль на улицу выгоняешь!.
— Давай! Я его мигом пристрою!
Нюра попятилась:
— Чтоб я на такую образину оставила сыночка?!
Некрасов сказал…
— Опять двадцать пять, — устало повторил комендант. — Никакого Некрасова нету. Не-ту! Ясно?!
Доцент Игорь Некрасов был в университете парторгом — в прошлом году. По недосмотру. Во всяком случае, так считала инструктор ЦК Афанасьева, которая занималась университетом.
В пору своего первого знакомства с Некрасовым она любила рассказывать о нем с материнским теплом в голосе: «Он очень мил, этот Игорек. Если захочет в университете кого-нибудь поругать, три дня набирается духу, наконец решительным шагом подойдет к человеку и… спросит: «Как ваше самочувствие?»
Жестокое разочарование постигло Афанасьеву в тот день, когда Некрасов встал на защиту ученых, о которых сложилось мнение как о людях «не наших».
Два года подряд на каждых выборах на филологическом факультете Афанасьева выражала свое твердое неодобрение кандидатуре Некрасова Райкомовские секретарши, рассылая документы, бывало, говорили деловито: «Одну выписку из решения в автопарк. Другую этому… еретику». И вздыхали. Еретик — так однажды назвала его Афанасьева — был холост. Имел ученое звание и волосы, как растеребленный лен.
Многие были до крайности удивлены, когда Никита Хрущев в поисках крепкого работника для решающей стройки остановился на бывшем университетском парторге. Когда с Украины, да Кубани навез друзей, никто не удивлялся. Но — почему вовсе ему незнакомого? Из московского Университета. Неисповедимы пути твои, генеральный!
В здании ЦК партии наверх вели две лестницы — боковая, c голыми стенами, и парадная, устланная ковром. Игорь остановился перед парадной лестницей: по ней, что ли, подниматься?
Помощник Хрущева сухо попросил его обождать.
По коридору прохаживались участники какого-то прерванного совещания: одни — полуобнявшись и смеясь, другие — выговаривая друг другу в ожесточении:
— Провалиться вам вместе с Ермаковым в тартарары! Железобетон изо рта выхватили.
— Молись, что его, а не тебя сунули в болота, на Юго-Запад, в Заречье. Вот где петля! Ни дорог, ни подземных коммуникаций. Врагов у него много. Вот и подсуропили…
В ответ послышался шумный вздох человека, который еще не вполне оправился от испуга:
— Да-а! Каторжное местечко…
Присаживаясь на стул в дальнем углу, Игорь остановил свой взгляд на толстяке, который стоял посреди приемной. Толстяк будто сошел с полотна Рубенса. И розовые, налитые здоровьем щеки его и отягченный жирком подбородок колыхались от смеха. Правда, Рубенс не запечатлел столь крутого и высоко подстриженнного затылка, который колыхался на широченной, точно из красной меди, шеи. Такой затылок и такая шея бывают разве у борцов-тяжеловесов, во всяком случак, у людей, которые от легонького тычка и не шелохнуться.
Он что-то рассказывал обступившим его людям, вскинув руку словно бы с кубком. Жизнерадостный фламандец! Игорю казалось, толстяк вот-вот рванет осточертевший ему белый воротничок (он то и дело оттягивал его пальцем), расшвыряет по углам накрахмаленные манжеты и ринется на улицу, увлекая за собой остальных и держа кубок как знамя.
Дверь открывалась непрерывно; наконец появился тот, кого все ждали. Спорщики смолкли. Окружавшие толстяка люди разом оборвали смех. Толстяк одернул пиджак, широкий и длинный, как толстовка. Игорь по укоренившейся фронтовой привычке встал по команде «смирно».
