Залпом выпил стакан воды из водопровода. Невольно прислушался к голосам за дверью. Горластее всех был Витюшка, внук Силантия. Пронзительный голос Витюшки вызвал в памяти-дни, когда Силантий заваливался домой после «обмывов», растерзанный, багроволицый, и Витюшка кричал на весь коридор в восторге: — Деда, с легким паром!
Силантий до войны, говорят, и капли в рот не брал. Что же, что не брал! Поживи-ка с четверть века под Тихоном!
А ведь начинали они с одних чинов — козоносами. Деревянную «козу» на плечах таскали. Силантий рассказывал: «Наложишь на «козу» кирпичики, тридцать две штуки, — хребет трещит…»
А у него, у Шуры, не трещит? Он, к примеру, точно знает — каким должен быть на стройке профсоюз. По новейшим статьям. А ровнее ему от этого дышится? Лучше б в тюрьму затолкали, чем в инякинский профсоюз. Школа коммунизма. Гады! Ничего святого..
Голова болела адски. Оставалось одно. Александр быстро надел истертое кожаное полупальто; выскочив во двор, отомкнул сарай, где стояла мотоциклетка. Он собрал ее из разбитых мотоциклов едва ли не всех марок. Крылья от старого «ИЖа» измяты и подварены автогеном. Руль после одного падения вывернут, как бараний рог. Но какое это имеет значение!
Александр долил бензина почти по пробку. В ту же горловину — масла собственной очистки, желтовато-бурого, тягучего на морозе. Знакомые запахи успокаивали. Александр покачал мотоцикл из стороны в сторону, чтоб бензин и масло смешались («Перед употреблением взбалтывать», — шутила обычно Нюра), вывел машину, под восторженные восклицания мальчишек, во двор.
На треск мотора выглянула из окна Тоня. Вскочила на подоконник. Улыбка во всю форточку. — Са-аш! Подкинь до универмага.
Помедлив, Александр показал рукой на заднее сиденье, прикрученное металлическим тросиком. Тоня не заставила себя ждать. Концы голубой, праздничной косынки она завязывала на бегу; вскакивая в седло, поцарапала ногу, но даже не заметила этого.
Выезд со двора перекопали траншеей. Тянули газопровод. Через траншею переброшен мосток. — три не скрепленные между собой обледенелые доски. Они провисают, скрипят Женщины переходят по ним, шаркая подошвами и балансируя авоськами.
— Напрямик? — крикнул Александр. — Не боишься?
Тоня прижалась к его сутуловатой кожаной спине грудью, протянула пронзительным, счастливым голосом: — С тобой — та!
Александр рванул с места. Иначе не удержишься на мостках. «По одной жердочке! По одной…» Мосток прогнулся; старая, с истертым протектором, шина терлась то о правую доску, то о левую, точно о края зыбкой колеи. «Если забуксует — все. Ноги опускать некуда.»
Колкая ветка хлестнула по Тониному лицу, за ворот ровно ледяная вода хлынула. Но Тоня не опускала головы. Пускай хлещет, пускай царапает, путь след останется; глянет на себя в зеркало — и вспомнится этот день.
«Хлещи! Шибче!! Хлещи!
Александр кричал, не переставая, но ветер и треск мотоцикла заглушал его слова. Машину уже швыряло, как катер при бортовой качке.
Александр выключил двигатель. Поздно. Машина заваливалась. Перестала слушаться руля. «Шимми» — мелькнуло у него почему-то без страха, хотя хорошо знал, что на большой скорости нет страшнее «шимми» — мести мотоцикла, сбитого с толку, неуправляемого. Из «шимми» выход один.
— Прыгай! — крикнул Александр, оглянувшись, накроет!
Не голос — лицо его сказало Тоне, что делать. Она соскочила назад, как с коня, больно ударившись ногами о задний номер и, беспомощно размахивая руками, покатилась в кювет.
Подымаясь с земли и отряхиваясь от снега, Александр прокричал, словно его голос по-прежнему глушил мотоциклетный мотора.
— Жива?!
— С тобой-та, протянула Тоня, и они расхохотались нервным и счастливым смехом людей, избежавших несчастья.
Вся она тут, Тонька, — поцелуй легонько.
— Слушай, Антонина, — благодарно спросил он, вытряхивая снег из рукавов. Что ты связываешься с Тихоном? Держишь себя с ним какой-то отпетой, полубандиткой. Толку от этого не будет. Веди себя потише…
Тоня взглянула на него изумленно — Сашок! Да ежели я буду тихой, меня в ногах затопчут… Тот же Тихон…
— Сдался тебе Тихон! Что он, моровая язва? Нынче его приструнили — ну, и… дьявол с ним.
Тоня не ответила, обошла вокруг придорожной елки, пошатала ствол. Хлопья лежалого снега, пригибавшие зеленые ветки книзу, опали, и ветви словно воспрянули, покачивались благодарно. Шагнув от елочки, Тоня заговорила вдруг голосом, как показалось Александру, вовсе ей не свойственным, — глубоким, мечтательным, чуть дрожащим, будто от неуемной Тониной силушки, ищущей выхода.
— Что-нибудь, Сашок, сделать бы такое… а? Что бы приехало начальство, не какое-нибудь, а самое большое, больше некуда, и спросило бы оно, это начальство, меня: что тебе, Тоня… или даже но отчеству — что тебе, Тоня, мешает жить на белом свете?.. Я бы взмолилась: «Уберите лебезливого, Христа ради! А то убью!..»
