…На него шикнули, оттеснили в угол: не суйся, сучок еловый!
— Не хочу жить на мужниных хлебах. Я — работница!
Чумаков вытер зажатым в кулаке платком желтоватую лысину, прохрипел:
— Это ты своей головой удумала, Староверова? Или тут некоторые, — он окинул Огнежку недобрым, прицеливающимся взглядом, — некоторые воду мутят?
— Своей!
— Значит, ты за уравниловку? Всем одинаковые порты носить?
— Зачем одинаковые? Носите, как вы начальник, с кружевами.
— Что с ним говорить?! — вскинулся пронзительный Тонин голос. — У каждого руки к себе гнутся.
Чумаков торопливо скатал списки в трубочку, начал проталкиваться к дверям, кинув на ходу:
— По поводу выплаты была официальная бумага. Над ней голову ломали люди не чета вам…
— А-а, бумага! — зло воскликнула Нюра, подступая к нему ближе. — Нынче за бумагу не схоронишься. Не то время, чтоб над нами выкомаривать…
— Эт верно! — послышался вдруг глухой голос старика Силантия, вернувшегося в раздевалку.
— Дядя Силан! — обрадованно воскликнула Нюра. — Я знаю, вам совестно, что с каждой из нас срезают в день по двенадцати рублей и передают эти деньги высоким разрядам. Вы человек душевный. Так что ж вы… ровно у вас язык к небу прилеплен Тихоновым клеем? Жизнь протужить молча….
Чумаков, выставив локоть вперед, попытался пробраться бочком к выходу, но Тоня и еще несколько подсобниц стояли в дверях, плечом к плечу, необъятно широкие в своих рабочих ватниках и шерстяных платках, обхватывающих грудь и стянутых за спинами.
— Что вы на меня уставились, безумные? — обеспокоенно прохрипел Чумаков. — Я вам не Совет Министров. Идите туда или в ЦК… У нас ЦК за женщин. Ради вас водка подорожала и, говорят, за бездетность с вас брать не будут… Берите носилки и несите туда свои промблемы!
Нюра разрубила воздух рукой: — Половина проблем решится сама собой, если разряды мы будем устанавливать сами!
— Са-ми?!
— Сами!
Все, кто протискивались к выходу, остановились, глядя на чуть побледневшую Нюру, кто-то снова уселся на скамью, дернув стоявшего перед ним Силантия за пояс: «Не засти!»
Нюра показала на свернутые в трубку списки, которые нес Чумаков.
— Сколечко лет фонд зарплаты был у нас вроде горшка с Чумаковской кашей! Кому хочет Чумаков тому дает, кому хочет — нет… Нынче свое едим. Так? Но… ложкИ кто распределяет? Чумаков. Хоть. Тихону Инякину, дружку закадычному, вручил целый черпак, поварешку — седьмой разряд. Тоня ему поперек горла — ей чайную ложечку. Чтоб Тоня, в основном, не ела, а пар из горшка вдыхала… Ну?! Хоть и сдельно работаем, а та же самая «выводиловка» разбойная. Только в сокрытом виде…
— Эт верно! — поддакнул Силантий. Он вряд ли расслышал половину из того, что сказала Нюра, но, догадываясь, о чем речь, считал своим долгом время от времени подбадривать подсобниц наставительным «Эт верно!..»
Чумаков задергался то в одну, то в другую сторону, — казалось, опасался встать к кому-либо спиной.
— Анархия, значит? Никаких начальников? Под черным знаменем — и «Цыпленок жареный…»? Чтоб стройка развалилась? Да вы, оголтелые, значит, против нашей партии…
Тоня шагнула от дверей:
— Ты дождешься — лопаты бросим!
— Что? Ты чем грозишь? Не советский это метод!
— Всякий метод гож, который поможет тебе шею свернуть.
Крики, шум и аплодисменты на перевыборном профсоюзном собрании, «подогретым» вчерашним пересмотром разрядов, не утихали долго. Под этот шум и скользнул к трибуне Тихон Инякин. Утихомирить рабочих, по примеру прошлых лет, ему не удалось. Но все же он прикрыл собою управляющего: выступавшие обрушивались уже не на Ермакова — на Тихона.
Посыпались записки с просьбой предоставить слово.
Приподымаясь на стуле, Нюра думала увидеть на лице Тихона Инякина раскаяние, стыд, на худой конец — смущение. Ничуть не бывало! Темное точно в копоти, лицо его улыбалось. Вот оно стало нарочито безразличным. Сидит как на собственных именинах.!.
В какой уж раз Нюра спросила себя: отчего Тихона ничем не проймешь? В общежитии, на подмостях, на собрании, стоит Инякину показаться — его кроют на чем свет стоит. И все же… Поймет ли она в конце концов, почему… почему Тихон из года в год проходит в члены постройкома? И это при тайном-то голосовании, когда судьба кандидата решается каждым наедине со своей совестью!
Желающих ругать Тихона Инякина оказалось столько, что собрание пришлось перенести и на следующий день. Чем бы Нюра ни занималась, весь этот день она думала над тем, почему удерживается в постройкоме Тихон Инякин. И впрямь непотопляемый!..
«А ведь люди у нас прямые, порой крутые на язык. Однако Тихон… улыбается. Почему так?»
Вечером Нюра спросила об этом Огнежку. Огнежка, ни слова не говоря, повела Нюру… в ее постройком, в котором она, как видно, еще не чувствовала себя уверенно. Там они полистали несколько пожелтелых папок, отдающих прелью, и повсюду Огнежка отыскивала своего личного и многоликого врага — «выводиловку».
— «Выводиловка» Нюра, косила людей, как пулемет, — объясняла она.
