Комендант метнулся в сторону, с Ульяной, он знал, шутки плохи. С той поры, как она появилась в общежитии строителей, отпала надобность в милицейских патрулях. Даже схватившегося за нож уголовника, который поступил на стройку ради прописки, тетка Ульяна обезоружила, взмахнув ломом точно пикой. Грубоватый альт тетки Ульяны не сразу дошел до сознания Нюры:
— Где ошиблась, милая?
Этот вопрос в общежитии строителей никогда не задавали из праздного любопытства. И он вовсе не звучал оскорбительно. Здесь знали, что такое безотцовщина. Не об одном носившемся по коридорам ребенке женщины, случалось, говаривали между собой:
— Старшенький?.. Это я ошиблась, когда строили Вокзальную… А твой?
— На Новоокружной.
И хотя многие женщины стали матерями с радостью, порой и не рассчитывая на замужество или даже отвергая своих женихов, оказавшихся «несамостоятельными», все равно они отвечали, как было принято в неписаном нравственном кодексе общежития. Но Нюра от такого вопроса вскипела, как от пощечины.
— Нигде я не ошиблась!
— А где отец? — тетка Ульяна кивнула на мальчика. — В деревне покуда?
— Тут он! На стройке!
Тетка Ульяна оперлась на скребок, как сторож на ружье. — И не стретил тебя?! Как его имя-звание?
Нюра потупилась. Она еще в поезде решила — не жаловаться. Никому! В любви указа нет. Только Шуру ославишь.
Тетка Ульяна не дождалась ответа, вздохнула сочувственно.
— А твоя фамилия как?.. Ка-ак! Староверова? Да ты никак с Александром-то Староверовым в законе? — Голос ее отяжелел, точно сломленный усталостью: Староверов слыл будущим зятьком Чумакова, начальника конторы…
— Что с ним? Живой он?
Ульяна ответила рассеянно:
— Да живой он, живой, что ему, шалому, сделается.! — Подхватив Нюрин чемодан, она повела ее по сырым каменным ступеням к себе в подвал.
Она жила подле котельной, в комнате, перегороженной занавеской из кумача. На долю Ульяны приходились треть окна и половина эмалированного, тарелкой, абажура над занавесью. Потолок по ту сторону занавески: был в угольной копоти, над Ульяниным углом — побелен. Нюра заметила это, и тетка Ульяна растолковала угрюмо, что сосед у нее Силантий, он у Александра старшой, бригадир, значит.
Шураню уложили в качку, которую притащила откуда-то Ульяна. Качка выглядела заслуженной, похоже, ее передавали как эстафету.
— Ты с Александром, значит, в законе? — вернулась к своему Ульяна, ставя на стол все, что у нее было: салаку, кружок колбасы, оставленный на утро.
Нюра отрицательно качнула головой, однако по лицу ее видно было, что этому она вовсе не придает значения. Подумаешь!
Тетка Ульяна присела к столу, разглядывая вспотевшую от чая Нюру.
Нюра нацепляла салаку на вилку медлительными застенчивыми движениями, Вторую руку, с хлебом, она не решалась класть на накрахмаленную белую скатерть, держала на весу, под подбородком. Кожица на кончиках пальцев, видать, от ежедневных постирушек была дряблая, сморщенная. Пальцы худющие, просвечивают. Как у конторской.
«Не обратать ей Александра. Нет…»
Но Нюра отвечала на вопросы с маху. Будто не слова — кирпичи укладывала:
— Поступить на работу — делов-то! Замуж выйти? Не дождется!
«А может, обратает…»
Потом тетка Ульяна и Нюра стояли на пощадке трамвайного прицепа, рассеянно глядя на желтоватые, с грязными подтеками окна. Ульяна в пуховой шали, которой она украшала себя лишь в церковные праздники. Нюра в резиновых ботах Ульяны и в зеленой шляпке с пластмассовым слоником, которую Ульяна одолжила у соседей за занавеской. Шляпку на Нюру надели едва ли не силой, содрав с ее головы старенькие, мятые платки.
— В той конторе, где твой Лександр, Тихон Иваныч плотничает. Инякин Тихон. Слыхала о нем?. Знаменитый человек. О нем статья была. На обеих сторонах газетки. Что Тиша твоему скажет, тому и быть! Так что ты, девка, не горюй.
Нюра отпрянула от стекла, словно в нее с улицы запустили камнем.
— В любви указа нет!
Вагон швыряло из стороны в сторону, он дребезжал в узких и извилистых переулках городской окраины. В трамвайном скрежете Ульяна не сразу расслышала тоненький голосок.
— Тихон Иванович… он что, над Шурой старшой?
— Ста-аршой? Старшой — мокрая курица перед ним. Тот и слова не скажет по-мужски. Все «балочка», «кирочка», «рулеточка»… Тиша не старшой, он Ермаку правая рука.
Он ваш знакомый? — обрадовалась Нюра.
— Зна-акомый?.. Коли б не я, он, может, судьбу свою не нашел бы.
Нюра взглянула на нее молча.
Ульяна облизнула налитые губы кончиком языка, точно попробовала вкусного; рассказывала улыбчиво, с теми подробностями, которые остаются в памяти лишь от неизбывного горя и от редкого счастья.
— На святках то было. В дальние годы. Дала я Тише вынуть из блюда под вышитым рушником перстенек, спели ему девки подблюдную: «За рекой мужик богатый гребет золото лопатой. Кому вынется, тому сбудется, скоро сбудется — не забудется, слава!» «Тиша, — говорю ему, — вишь, тебе какая песня вынулась. Подавайся в город — судьбу найдешь».
