Юля улыбнулась, и на каждой щеке у нее обозначилось по ямочке. Неопределенно пожала плечами. На ней был светлый сарафан в синий горошек и соломенная шляпа-сомбреро.
«Вишь, какой прыткий, — искоса взглянул я на толстяка. — Прекрасная-то она прекрасная, только, хоть убей, а для тебя так и останется незнакомкой». Толстяк сделал к нашему дому шаг, другой, и тут я подбежал к нему.
— Это мой дом, тут ничего не сдается, — сказал я голосом Сычихи. И добавил как можно строже, чтобы помнил и не заглядывался попусту: — А это моя сестра. Она тут вовсе не хозяйка, потому что живет в городе со своим этим… ну… мужем.
Он вздохнул, молча поклонился Юле и покорно пошел за мной.
Тут нам повезло. Огородами, по тропке, вышел нам навстречу мой тезка, дядя Сеня Моряк. Завидев нас, остановился, поднял руку, покрутил усы.
— Парад-алле? Так я понимаю, Сеня?
— Он квартиру ищет, — показал я на толстяка.
— Квартиру? А чего ее искать? Давай ко мне.
Дядя Сеня, прихрамывая, подошел к толстяку, протянул руку.
— Слышь, гражданин-товарищ, дело говорю. Кантуюсь один, без бабы, с двумя ребятенками. Три года как овдовел. В избе русская печь и, окромя ее, флотский порядок. Салажата у меня на самообслуживании, от зари до зари на улице Мишка с Люськой. А я день-деньской на работе пропадаю. Комбайнер я… Так что живи себе сколько влезет.
— Я заплачу, — пообещал толстяк.
— Пустое. От скуки приглашаю, тоскливо одному. Одичал. Во-он мой пароход, под кирпичной трубой. И сад при нем, ульев парочку держу. Пошли?
Я представил, как весело станет дяде Сене, когда толстяк утром и вечером будет изводить его своими мудреными словечками, до того весело — хоть плачь. Представил себе такую картину и замотал головой.
— Не, дядь Сень, не выйдет. Гражданину простор нужен: вид на реку, светлые окна, терраса. А у тебя тесно.
— Тесно, — огорчился дядя Сеня. — Печь в пол-избы.
Толстяк положил руку на мое плечо.
— А вы чего без вещей? — не давал я ему опомниться. — И кто вы такой? Из цирка, что ли? Говорите-то больно по-чудному. Чем вы занимаетесь?
— Ищу натуру. А вещи у меня в городе, на вокзале.
— Все ищете!… То квартиру, то натуру.
— В поиске смысл моей жизни, — важно сказал толстяк. — Виноват, я, кажется, до сих пор не представился? Василий Павлович Пахомов, да-с… А в чем смысл твоей жизни, мой юный друг?
— Ни в чем, — ответил я, стряхнув с плеча его пухлую руку.
В какую б избу нам еще зайти?
Может, так и стоял бы я до вечера на дороге, ломал себе голову над этим вопросом, но тут — невесть откуда — появилась Сычиха. Вприпрыжку, воробышком, подскакала она к толстяку, подергала его за полотняный рукав.
— А вы, гражданин хороший, не из милиции будете?
— Как вы сказали? Из милиции? Не причастен, — Василий Павлович гулко захохотал.
— А вы что снимать-то будете: горницу или террасу?
— Поглянется — то и другое.
Сычиха — жилистая баба в черном платке и галошах на босую ногу — мертвой хваткой вцепилась в толстяка.
— Пойдемте, я сдаю.
— Передумали, значит?
Толстяк улыбнулся, а дядя Сеня Моряк грустно подвел итог:
— У нее, точно, лучше вам будет. Изба просторная, а детишек нет.
И, пожав на прощанье руку толстяку, пошел в поле.
— Грозный, — позвал я, — айда на обрыв!
Все деревенские собаки, облаяв на прощанье Пилигрима, увязались за мной.
— Сестре привет передавай, — крикнул мне в спину толстяк.
Как же, передам, держи карман шире, гражданин Пахомов. Натуру он, понимаете ли, ищет. Квартиру нашел, теперь ему натура нужна… Знаем мы вас!
Воскресенье напролет проторчали мы с Колькой на реке. Купались, загорали, шлялись по берегу. Народу собралось — плюнуть некуда.
— Можно подумать, что в городе все туристами стали: и стар, и млад, — сказал Колька.
Я не согласился:
— Какие они к черту туристы? Так, гоп-компания, пляжники. Наедут в машинах, воду взбаламутят, водки налакаются, на гитаре побренчат. Настоящие туристы по лесам да горам ходят, родной край изучают.
— Раз дома не сидят — все равно туристы, — заупрямился Колька.
Он ходил по берегу, длинный и плоский, как раскрытый складной нож, с книжкой про комиссара Мегрэ под локтем, и все поглядывал на девочек, заговаривал с ними. А когда купался — плескал в них водой. Там ничего были девахи, фасонистые, и купальники на них — дай боже! Только мне эта публика не нравится, и я ей тоже. И на Кольку они — ноль внимания. При каждой свой романтик был, искатель натуры. А один — боксер, наверно, потому что нос у него здорово приплюснут, и челюсть квадратная, и уши к вискам блинами прижаты, и на груди медный крестик болтается, — вовсе взъерошился, пообещал Кольку на шашлыки переработать.
И Колька скис, зарылся носом в песок. «Ну их, — сказал, — чужих девчонок-то, накостыляют еще за них. — Подергал себя за верхнюю губу. — Может, усы мне отпустить? Для солидности…»
