Я только понимающе кивал. Авиация! В 1923 году это слово звучало, как музыка, как заклинание. Это слово будоражило умы, пьянило, обещало невиданные горизонты. Газеты пестрели сообщениями о новых рекордах, о перелетах, об успехах советских авиаконструкторов. По всей стране шел сбор средств на постройку эскадрилий. «Ультиматум», «Красный летчик», «Ильич» — эти названия гремели на митингах, писались на транспарантах.
И мои новые товарищи-комсомольцы были заражены этой «авиационной лихорадкой» до мозга костей. Они не просто мечтали о небе. Они хотели строить его сами.
— Мы тут свой кружок организовали, — рассказывал мне Алексей, понизив голос, словно речь шла о великой тайне. — Авиамодельный. Но это только для начала. А на самом деле, — он оглянулся по сторонам, — мы хотим построить свой собственный планер. Настоящий. Чтобы летать.
— Планер? — удивился я. — А как же вы его построите? Из чего?
— А из чего придется, — усмехнулся он. — Фанера, рейки, перкаль… Главное — расчет. И мотор. Мы хотим попробовать приспособить легкий мотоциклетный двигатель.
Я слушал его, и во мне просыпался азарт. Я, человек, знавший о реактивных лайнерах и космических кораблях, вдруг почувствовал это пьянящее, ни с чем не сравнимое чувство — быть у истоков, стоять в самом начале великого пути.
Они собирались вечерами, после лекций, в подвале одного из корпусов. При тусклом свете лампочки расстилали на полу огромные листы ватмана, чертили какие-то замысловатые схемы, спорили до хрипоты о профиле крыла, о площади рулей, о центре тяжести.
— Нет, Алексей, угол атаки слишком большой! Он же у тебя свалится в штопор!
— А если увеличить размах крыла?
— Тогда потеряем в маневренности!
Я с головой окунулся в эту бурлящую, полную надежд и споров жизнь. Ходил на собрания «двигателистов», слушал их горячие, немного наивные, но такие искренние речи о покорении неба. Некоторые из них так были увлечены авиастроением, что просто напрашивалась идея открыть в институте новый факультет — авиационный. Но при всем моем уважении к их энтузиазму, я, как практик, видел и слабые стороны их затеи.
Постройка планера — дело долгое, сложное, требующее не только знаний, но и дефицитных материалов. А главное, оно объединяло лишь узкий круг специалистов-«двигателистов». Остальные студенты — химики, строители, «паровозники», станочники — оставались в стороне.
И вот однажды, на общем комсомольском собрании факультета, когда снова разгорелись жаркие дебаты о необходимости развивать авиацию, я попросил слова.
— Товарищи, — сказал я, выйдя на трибуну. — Строить свой самолет — это, конечно, дело великое и нужное. Но это дело долгое, и под силу оно не всем. Прямо скажем, специалистов по аэродинамике среди нас нет, теорию никто не преподает, оборудования — тех же продувочных труб — тоже не имеется. В таких условиях мы может заниматься лишь кустарщиной, а это комсомольцам не к лицу!
— Что за пораженческие разговорчики! — выкрикнул кто-то из задних рядов.
— А я предлагаю, — продолжал я, глазами выискивая гада, устраивающего эти провокационные выкрики, — сделать то, что объединит всех нас, студентов всех факультетов. То, что мы можем сделать быстро, своими силами, и что даст реальный, практический толчок развитию авиационного дела в нашем институте, да и по всей области.
В аудитории затихли, с любопытством глядя на меня.
— Я предлагаю построить парашютную вышку!
Сначала воцарилась тишина, а потом зал взорвался одобрительным гулом. Я попал в самую точку. Идея была простой, понятной и, главное, очень заманчивой.
— Правильно! — крикнул кто-то с задних рядов. — А то прыжки с самолета — это, конечно, здорово, да поди найди этот «свободный» самолет! К нему и на пушечный выстрел не подпустят!
— И приоритет там отдают тем, у кого уже есть опыт! — подхватил другой. — А где его взять, этот опыт, если с земли не прыгал? Замкнутый круг получается!
Идея была встречена на «ура». Она давала каждому, а не только избранным «двигателистам», возможность прикоснуться к небу, почувствовать себя летчиком, парашютистом.
Идея о парашютной вышке, брошенная мной на комсомольском собрании, упала на благодатную почву. Она взорвалась энтузиазмом, как пороховой склад. Строить самолет — это было где-то далеко, почти нереально, как полет на Марс. А вышка… вышка была здесь, рядом. Ее можно было потрогать, на нее можно было залезть, с нее можно было прыгнуть. Это была осязаемая, реальная мечта о небе.
В тот же вечер мы собрались в одной из пустующих аудиторий. Человек двадцать самых активных комсомольцев с разных факультетов. Воздух был наэлектризован, гудел от возбужденных голосов.
— Значит, так, товарищи, — начал я, взяв в руки кусок мела и подходя к доске. — Идея есть. Теперь нужен план. Какую вышку мы хотим строить? Какой высоты? Какой конструкции?
— Высокую! — крикнул кто-то. — Чтобы дух захватывало! Метров пятьдесят!
