Руки сами потянулись к карману, где лежал тяжелый, угловатый предмет. Браунинг. Трофей, добытый у окочурившегося сотника. Несмотря на скромные размеры, он здорово оттягивал карман и, пожалуй, мог быть замечен и конфискован каким-нибудь бдительным патрулем. И Костенко не поможет — он явно против того, чтобы по его городу расхаживали вооруженные двенадцатилетние подростки. К тому же, не терпелось его осмотреть, почистить, привести в порядок.
— Пошли к тебе, Костик, — подумав, произнёс я.
— Пошли! — охотно согласился Костик. — Заодно хабар поделим по-честному! И сапоги примерим!
Мы быстро дошли до его дома на косогоре. Убедившись, что Коськиных родителей нет дома (отец, видимо, еще не вернулся с завода), мы пробрались в сарайчик, где были свалены наши трофеи — хромовые сапоги, пустая фляжка и тугой бумажник. Пистолет я так и держал в кармане. Незачем Коське про него знать. Мал еще.
— Так, деньги давай сюда, — сказал я деловито, забирая у Костика бумажник. Отсчитал несколько купюр — керенок и карбованцев, протянул ему, остальное, включая экзотические франки, забрал себе. — Сделаем так: это мне, сапоги тебе, раз уж ты их снимал. Фляжка мне пригодится. Идет?
Костик засопел был, явно в стороне от раздела несправедливым, но, видимо, вспомнив о пистолете, который видел у меня мельком, спорить не стал.
— Идет, — буркнул он, торопливо пряча свою долю и примеряя сапоги. — Эх, сапоги дюже велики… Ну да ладно, нехай буде на вырост!
— Хорошо. Теперь дуй к этому Розенблатту, или как там его, расскажи про этих Эрлихов. А я, Костик, пошел. Мне бы деда Мазалёва найти.
— Ага, бывай!
Костик убежал, а я побрёл было снова в сторону станции.
Станцию было не узнать. Трупы были убраны, пожары потушены, и сюда уже подходили эшелон за эшелоном, полные войск. Из теплушек прыгали бойцы, смеялись, умывались. Слышались разговоры о политике, о железнодорожных порядках, о григорьевцах, о боге, но больше всего — о продовольствии.
Красноармейцы разводили между путями костры, варили в котелках похлебку. Где-то в вагонах слышалась музыка: растягивалась гармошка, дребезжала балалайка, распевались частушки. Тут и там бегали дежурные с котелками и чайниками. Запахло кашей. Кто-то кого-то звал, кто-то кого-то ругал. Потом явилось начальство, все выстроились вдоль эшелона в два ряда, и началась перекличка.
В строю стало особенно заметно, что бойцы плохо и по-разному обмундированы. В рядах виднелись буденовки, серые солдатские шапки, кавалерийские фуражки, матросские бескозырки, казацкие кубанки. На ногах у одних были сапоги, у других — ботинки, валенки, калоши, буржуйские штиблеты, а кто и вовсе стоял босиком. Здесь были солдаты, матросы, рабочие, крестьяне. Старые и молодые, пожилые и совсем мальчики.
Деда я нашел возле депо: оказалось, все это время он с другими рабочими тушил случившиеся из-за боя возгорания. Дед выглядел усталым и взмокшим, руки испачканы сажей. Его красные, слезящиеся от дыма глаза уставились на меня с выражением «да сколько уже можно-то?»
— Лёнька! Вернись ты уже домой, Христом Богом прошу! Что ты все по плавням ошиваешьси? Мать мучается, отец извелся…
— А что он дерется?
— А ты думал? Не слушаешься его, что он будет делать? По головке погладит? Неет! Так што бросай свою шкоду и вертайся в хату!
— Детей еврейских пристрою и вернусь! — пообещал я.
Поскольку с дедом все оказалось благополучно, я устало побрёл в плавни — проведать детей. День выдался заполошный и жаркий, в голове мутилось от голода и особенно — жажды. Дорогой наткнулся на чугунную водораздаточную колонку, нажал рычаг и… ничего. Тонюсенькая струйка воды сиротливо вытекла из крана и тотчас же иссякла. Чёрт, да ведь водокачку-то разбили! Сам же постарался! Разруха, мать ее за ногу… Ладно, из Днепра напьюсь.
Но не успел я пройти и половины пути, как наткнулся на сияющего Коську, ведущего за собой детей Эрлихов.
— Слухай сюды! — накинулся он на меня. — Розенблатт этот сказал, что Эрлихов порешили всех. Зато я узнал — Гинзбурги живы! Ну, которые ювелиркой торговали. Они у соседей сховались, григорьевцы лавку разграбили, а самих их не нашли. Говорят, они по улицам тут ходили, расспрашивали, кто из своих уцелел. Розенблатт за ними пошел, а мне сказал детей к нему привести. Они как вроде дальние родичи этого Эрлиха были, по какой-то там линии… Короче, пойдём с нами!
Розенблатт жил в Новых планах — самом лучшем квартале Каменского, почти рядом с особняком инженера Колодзейского. И уже на улице мы увидели группу хорошо одетых людей, что-то экспрессивно между собой обсуждавших
— Эвона! — присвистнул Коська — Вон, кажется, это они и есть!
— Тётя Розалия! — вдруг радостно закричала Дора.
Люди повернулись в нашу сторону, от группы отделилась пара. Это были мужчина средних лет, с аккуратной бородкой и в пенсне, невысокая, полная женщина в темном платье и шляпке. Лица у обоих были бледные, измученные, но держались они с достоинством. Завидя Дору и Наума, мужчина облегченно развел руками, женщина же бросилась нам навстречу.
— Пойдем! — сказал я и, взяв детей за руки, пошел навстречу этой паре.
