Я смотрел на ее раскрасневшееся от возбуждения лицо и с трудом сдерживал улыбку. Ну, фантазеры! Сом был, конечно, но не такой уж гигантский, и поймали мы его на донку. А про клад… если бы! Хотя, если подумать, тугой лопатник мёртвого сотника с некоторой натяжкой можно было бы считать кладом. Но о таком рассказывать уж точно не хотелось.
— Ну… — я с сомнением пожал плечами, продолжая вращать ворот. — Знаешь, как бывает… Мальчишки любят присочинить. Было всякое, конечно. Да, мы прятались там. А сом… да, был сом. Но не такой уж и большой. И никакого клада мы не находили, конечно!
Лида выглядела немного разочарованной, но любопытство ее не угасло.
— А правда, что ты тех еврейских деток спасал? Один, сам? Говорят, ты их прямо из огня вынес!
Тут уж я не выдержал и усмехнулся.
— Да не было там огня. Просто помогли им спрятаться. И не один я был, а с друзьями.
— Все равно ты смелый! — убежденно заявила Лида. — У нас тут все про вас говорят!
— Лучше бы помолчали! — искренне ответил я.
— И скромный! — Лида тотчас интерпретировала в мою пользу это высказывание.
Я наполнил ведро чистой колодезной водой. Они все еще были тяжелыми, но уже не такими неподъемными, как с днепровской мутью. И главное — не нужно было снова карабкаться по всему спуску.
— Спасибо тебе большое, Лида, — искренне сказал я. — Выручила меня здорово! А то на полив я днепровской воды натаскал, а вот самим, чтобы пить — никак, хоть шаром покати!
— Да не за что! — она снова улыбнулась своей светлой улыбкой. — Приходи еще, если вода понадобится. Мы всегда поделимся!
Я подхватил ведро и отправился к дому. Подниматься осталось совсем немного. Усталость почти прошла, сменившись какой-то лёгкой растерянностью и удивлением. Значит, мы уже герои местных слухов… Интересно, что еще про нас насочиняют? И как это отразится на моей только начинающейся «карьере»?
Вернувшись домой, я не стал выливать колодезную воду в бочку, а отнес в хату матери. Она обрадовалась чистой воде и быстрому возвращению.
— Вот видишь, сынок, есть и добрые люди на свете! Ну давай, садись обедать, и будем собирать тебя в гимназию. Завтра уже уроки!
После обеда она достала из сундука мою гимназическую форму. Зрелище оказалось удручающим.
— Ох, сынок, даже не знаю… — произнесла она, прикладывая куртку к моим плечам. Рукава едва доставали до локтя, швы на плечах грозили разойтись. — Совсем мала стала. Вымахал ты, как на дрожжах за последнее время. А штаны-то… — Ее взгляд упал на безобразную дыру на конце брючины, заработанную в стычке со сторожем на вилле инженера Колодзейского. — Как в таком в люди идти? Засмеют ведь. И латать бесполезно, тут куска целого нет. А форму эту еще Яше донашивать… Где ж новую взять? Денег нет, да и не сыскать сейчас ничего путного, кругом одна разруха да пустые лавки…
Мать поникла, ее плечи опустились под почти физической тяжестью чувства безысходности нашего положения. Да уж, идти в гимназию в таком виде — значит стать посмешищем. Но другой подходящей одежды просто не было.
И тут меня словно током ударило! Записка! Наградной лист! Тот самый клочок бумаги, выданный комендантом Костенко. Он ведь не просто так дал его, а по представлению Полевого, за реальную помощь перед штурмом. И товарищ Костенко сам же мне похвастался, что взял богатые трофеи, в том числе и «импортную мануфактуру»!
— Мама! Погоди! — возбужденно воскликнул я, вскакивая. — У меня же бумага есть! Наградили меня! Ткань надо получить!
И я торопливо вытащил из внутреннего кармана заветный листок.
— Вот! Смотри! Наградной лист! Выдать отрез мануфактуры. Семь аршин!
Мать недоверчиво взяла бумажку, вчиталась.
— Отрез… Ещё и так много… Лёня! Так это ж… Беги! Беги скорее, сынок! Пока там все не растащили и не передумали!
Не заставив себя долго упрашивать, я бросился за порог. Снова в комендатуру. Первый попавшийся мне писарь в нарукавниках, всяко повертев бумагу, поправил очки на носу и посоветовал:
— Слышь, пострел, ты перво-наперво поставь печать в хозсекторе, а потом чеши на склады у станции, к товарищу Вахрушеву.
Не откладывая дела, я нашел сначала кабинет с надписью мелом на двери: «Хозсектор». Тут мою бумагу долго изучали всем отделом, недвусмысленно выражая сомнение в ее подлинности.
— Не верите — спросите у товарища Костенко, или у товарища Полевого! — в сердцах бросил я.
— Полевой убыл на фронт, а Костенко сейчас в Синельниково, организует фортификацию, — ответили мне.
— И что, не поставите печать?
Совслужащие один за другим пожимали плечами.
— Бумага подозрительная. Это почерк не Костенко! — объяснил один из них.
— Да говорю, писал ее Полевой. А Костенко — диктовал!
— Щас сверим. Мне Полевой мандат выправлял! — наконец решился один из служащих, совсем молодой еще парень в военной гимнастерке с роскошными кудрями и смоляными усами.
Он долго сравнивал две бумаги, подойдя к окну и подставив их на свет.
— Чорт его знает, вроде бы почерк Полевого! — наконец произнес он. — Ладно, вот!
Взяв какой-то штемпель, он, подышав на клише, крепко приложил его к моему наградному листу.
— Дуй теперь в пакгауз! — произнёс он, протягивая мне бумагу.
