Может, затаиться? Стать тихим, незаметным исполнителем? Учиться на инженера, как он и советовал? Но позволит ли мне система остаться в стороне? И если бы я сам остался в стороне, то, к чему все идет? Смогу ли я спокойно смотреть, как страна идет к застою, а потом к краху, имея шанс хоть что-то изменить?
Тот,
Я лежал, глядя в мазаный белой глиной потолок, и чувствовал себя невероятно одиноким. Ни с кем не посоветоваться, никому не рассказать. Одно неверное слово, один неверный шаг — и все может закончиться очень быстро и очень плохо.
Увы, но, судя по всему, готовых ответов нет. Нужно быть умнее. Осторожнее. Гибче. Нужно учиться — не только арифметике, но и жизни, этой новой, страшной реальности. Наблюдать, анализировать, запоминать. Искать свой путь — не тот, что предначертан учебниками истории будущего, и не тот, что подсказывает интуиция, инстинкты, страх и знание событий будущего, но тот, который позволит и выжить, и остаться человеком, и, может быть, когда придет время, действительно изменить что-то к лучшему для своей великой и несчастной страны.
На следующий день я, вполне уже примирившись со своей новой судьбой, уныло побрёл вверх, в направлении гимназии. Однако по пути мне попался довольный как слон Гнатка:
— Слышь, Лень, я только что в школе был — сказали, занятий пока не будет. Григорьевцы в ней казарму устроили, так там бардак после них сейчас — это ужас! А во время боев окна здорово расколотили. В общем, там старшие классы сейчас убираются, потом стекла будут вставлять — неделя пройдёт, не меньше.
— Ну ладно, — не особенно огорчившись такому повороту событий, ответил я. — Куда пойдём?
— Хлопцы к Днепру собрались, купаться! Пойдешь?
— А давай! Только ранец в хату занесу, да и айда!
Вода в Днепре оказалась холодновата, но мы не вылезли из нее, пока натурально не посинели. Давненько я не чувствовал себя таким беззаботным и юным: когда все впереди, когда ты веришь, что со всем справишься и везде успеешь!
Стояли прекрасные майские дни, теплые и солнечные. Отцвела сирень, осыпался яблоневый цвет. Пользуясь перерывом в школьных занятиях, мы загорали, купались, мастерили рогатки, гоняли тряпичным мячом в футбол, играли в расшибалочку и городки. Все было прекрасно, и только одно тянуло за душу: отец, мобилизованный на рытье окопов под Синельниково, так и не вернулся. Прошла неделя, и от него не было ни слуху, ни духу. Обещание коменданта Костенко, что работа продлится недолго, оказалось пустым звуком. Мать держалась днем, но по ночам я слышал ее тихие всхлипы за тонкой перегородкой. Тревога за судьбу отца тяжелым камнем лежала на сердце, сочетаясь с гнетущим предчувствием, что его мрачные прогнозы о «лопате со штыком» могут оказаться правдой.
Не выдержав неизвестности, я решил еще раз попробовать счастье в новой власти. Может быть, какие-то изменения могут возникнуть? Или хотя бы какие-то сведения о сроках? Я снова отправился в управу, где теперь прочно обосновался Каменский ревком и комендатура.
В здании по-прежнему царила деловая суета победителей, налаживающих новую жизнь. Через пыльные окна я видел, как люди в кожанках и потертых гимнастерках деловито сновали по коридорам, на ходу дымили самокрутками; из кабинетов доносились обрывки споров, барабанная дробь пишущих машинок, треск телеграфного аппарата.
Увы, но попасть внутрь мне не удалось. Красноармеец с облупленным носом, стоявший на часах у дверей даже и не подумал пропустить меня внутрь, и никакие ссылки на былые заслуги не помогли.
— Не велено пускати! — равнодушно ответил он, не прекращая лузгать семечки.
Гегемон, мать его.
Наконец, после часа ожидания мне удалось поймать товарища Костенко, выходящего из здания с толстой папкой подмышкой. Он выглядел смертельно уставшим: под глазами залегли коричневые тени, на лице темнела двухдневная щетина.
— Опять ты? — он поднял на меня тяжелый раздраженный взгляд. — Что тебе, Лёнька? Отрез свой получил?
— Получил, товарищ комендант, спасибо… Я насчет отца… Ильи Яковлевича. Его на окопы забрали… Уже неделя прошла, а его все нет. Вы сказали — ненадолго…
Костенко рассеянно потер лоб.
— Отца, окопы… Да мало ли их там? Думаешь, я про всех всё знаю? Нет, брат. А что ты вдруг всполошился? Ну, работают люди, фронт укрепляют. Сам знаешь, Деникин наступает, не до сантиментов сейчас. Вернутся, когда закончат…
— А когда закончат-то, можно ли узнать? Мать волнуется…
