После пары побед над крепкими, на два года старше меня, парнями авторитет мой на улицах вырос до небес. Почти каждый вечер, когда спадала дневная жара, мы с Гнаткой и Костиком уходили на наш любимый песчаный пятачок у Днепра. Я показывал им новые приемы, которые всплывали в памяти из той, другой жизни — уходы от захватов, подножки, простые болевые на руки. Получалось все лучше. Игнат по-прежнему брал больше злостью и природной силой, но уже старался действовать хитрее. Костик, хоть и не отличался боевым задором, оказался на удивление восприимчивым к технике, и выполнял приемы старательно. Прослышав про наши занятия, к нам напросились еще двое ребят: Оська и Волька, оба где-то на год-полтора младше нас. Мы возились на песке до самых сумерек, пока река не окрашивалась в лиловые и оранжевые цвета заката, а над водой не начинал стлаться легкий туман.
Лето шло своим чередом, жаркое, пыльное, пахнущее нагретой землей, рекой, неизменным навозом и дымом печных труб. Дни текли, похожие один на другой: утренняя помощь матери по хозяйству, потом вольные часы на берегу Днепра или на нашем «тренировочном пятачке», а вечером — снова домашние хлопоты и разговоры взрослых, день ото дня становившиеся всё тревожнее.
Как-то раз отец вернулся с завода позже обычного, усталый, лицо серое от въевшейся металлической пыли. Молча поужинал, а потом, закуривая самокрутку на крыльце, сказал матери, но так, чтобы и я слышал:
— Гонят нас, Наташа. Торопят с бронепоездом. Мастер говорил — приказ сверху. Деникин, говорят, сильно давит под Лозовой, к Синельникову подходит. Нужна большевикам «Советская Россия» на рельсах как можно скорее. Сроку дали — неделя. Не управимся — головы полетят. С остальных цехов, кроме вагоноремонтного, всё вывозят подчистую — боятся, Деникину достанется!
Он затянулся глубоко, и огонек самокрутки хищно блеснул в сгущающихся сумерках. Мать только вздохнула и быстро перекрестилась. Никто не хотел новой смены власти в городе. Красные, несмотря на запрещение торговли на базаре и постоянные мобилизации, имели свои достоинства: после гайдамаков и григорьевцев красноармейцы производили впечатление очень дисциплинированных бойцов. Я же, к своему стыду, понятия не имел — возьмёт ли Деникин Екатеринослав, Каменское, или будет остановлен на подступах, а значит, мы не знали, к чему и готовиться…
Вскоре по городку поползли тревожные слухи. То в очереди за хлебом кто-то шепнет, что белые взяли Павлоград, то мужики, вернувшись из Екатеринослава, расскажут о панике в городе, о том, что красные отступают, а под Киевом действуют банды атамана Зеленого. Над Нижней колонией нависло ожидание беды. Все так или иначе участвовали в жизни города на стороне красных: кто-то ходил на первомайскую демонстрацию, кто-то, как мой отец, работал на заводе.
Мы с ребятами продолжали наши тренировки на песке, но прежнего азарта уже не было. Мы возились молча, сосредоточенно, словно выполняя какую-то важную, но невеселую работу. И вот однажды, примерно через две недели после того разговора с отцом, Гнатка на нашу встречу не пришел.
Мы с Костиком подождали его с полчаса, попинали старый тряпичный мяч, но без Гнаткиной неуемной энергии игра не клеилась.
— Может, заболел? — предположил Костик.
— Не похоже на него, — покачал я головой. — Он и хворый прибежал бы. Пойдем проведаем!
Дом, где жил Гнатка с младшими братом и сестрой, ютился на самом краю Нижней колонии. Это была маленькая, покосившаяся мазанка под камышовой крышей, много беднее нашего дома. Дверь была приоткрыта.
— Гнатик, выходи! — прокричал Костик, но ответа не было. Толкнув скрипучую калитку, мы вошли в темные пахнущие кислой капустой сени, заглянули внутрь.
Гнаткина мать, Оксана, сидела на табуретке возле печки, уронив голову на руки. Плечи ее вздрагивали. Гнатик стоял рядом, обнимая ее. Услышав наши шаги, он поднял голову. Чумазое лицо его всё было в слезах, а глаза — красные и злые. Таким я его еще никогда не видел.
— Что случилось, Гнатка? — осторожно спросил я, подходя ближе.
— Батьку… — голос его сорвался. — Батьку забрали…
— Куда забрали? Кто? — Костик испуганно замер у порога.
— Красноармейцы! Утром пришли. Прямо у проходной и схватили. Сказали — мобилизация. Всех рабочих, говорят, мобилизуем в рабочий полк. Собрали таких же, как он, больше тыщщи, и эшелоном — в Синельниково… — Гнатка сглотнул. — Говорят, там окопы уже вырыты… Деникина встречать.
— Так он же, это, на военных работах? Чего забрали-то его, — поразился Коська.
Игнат покраснел от злости.
— Да он им кричал, что на заводе работает, бронепоезд строит! Что ему под мобилизацию никак нельзя! А они ему и говорят, мол, социалистическое отечество в опасности, все на защиту революции! И увели… Всё, винтовку в руки сунули — и в строй. Даже шинели не дали, так, в рабочем и ушел…
Я почувствовал, как жар разливается по телу. Вот чорт! Отец Гнатки, Трофим Новиков, прекрасный мастеровой из кузнечного цеха. Хоть и не такой незаменимый специалист, как мой отец, но все же…
