Я собрался с духом и начал излагать свой план. Говорил быстро, немного сбивчиво, стараясь не упустить главного. Рассказал про Козлика, который привел казачий патруль. Про то, что меня теперь считают пособником красных из-за той истории с разведкой на станции и последовавшей наградой, «о которой некоторые личности растрезвонили всем подряд» — добавил я, косясь на стоявшего рядом приятеля, чьи уши тут же заалели маковым цветом. И про свой план — попытаться найти контакт с кем-то из белых офицеров, не казаков, и представить всю историю в выгодном для себя свете.
— Понимаете, господин Гинзбург, — говорил я, стараясь смотреть ему прямо в глаза, — григорьевцы — это ж были не люди, а звери! Погромы, убийства… Ужас! Красные, конечно, тоже не ангелы, но они хоть какой-то порядок пытались навести, бандитов этих выгнали. Я им помог тогда не из горячей любви к их власти, а потому что против григорьевцев любой порядок был лучше. Согласитесь: большевики при всех недостатках хотя бы не страдают антисемитизмом, скорее даже наоборот. А награда, отрез этот, так ведь кто бы отказался от такой роскошной ткани в наше-то нелегкое время! Опят же, можно сказать, что я его взял, чтоб у них самих меньше ткани осталось!
Услышав такое, Гиндзбург усмехнулся. Я тоже, конечно, понимал, насколько неубедительно и по-детски наивно звучала эта ложь; но ведь я же тоже, как бы
— А теперь этот Козлик, Казимир… он на меня давно зуб имеет, мы с ним дрались не раз. Он же поляк, националист. Он и русских-то не любит, ни белых, ни красных. Мечтает о своей Речи Посполитой от моря до моря. Вот он и клевещет на меня из мести, пытается выслужиться перед новой властью, хотя сам ее ненавидит.
Я замолчал, переводя дух. Гинзбург выслушал меня внимательно, не перебивая, лишь иногда постукивая пальцами по крышке стола. Когда я закончил, он некоторое время молчал, задумчиво глядя на меня поверх очков.
— Хм… — проговорил он наконец. — План… рискованный, но очень неглупый. Очень неглупый для твоего возраста. Есть в тебе что-то… — он усмехнулся уголками губ, — что-то от нашего брата-иудея. Такую изворотливость ума, способность найти выход там, где его, казалось бы, нет, да еще и в твоём-то возрасте — это надобно еще поискать!
Он помолчал, продолжая барабанить кончиками пальцев по столешнице красного дерева, как будто собираясь с мыслями.
— Хорошо, Леонид. Ты спас моих… ты помог спасти детей Эрлихов. Дора и Наум живут сейчас с нами, наравне с родными нашими детьми. Мы такого не забываем, так что и я тебе помогу. Но учти, дело это непростое: придется не только найти подходящего для подобного разговора офицера, но и поручиться за тебя. В наше время это дорогого стоит. И, — он снова помолчал, подбирая слова, — без подарка тут не обойтись. Офицеры — такие же люди, как все. Подарок поможет ему правильнее взглянуть на твое дело. Но не беспокойся, это я беру на себя.
Я хотел было поблагодарить, но он остановил меня жестом.
— Сейчас главное — спрятать тебя. На улицу тебе выходить нельзя. Останешься пока здесь, у меня. Места хватит. Будешь сидеть тихо, никому не показываться. А я пойду, поговорю с кем надо. Это может занять день, может, два. Наберись терпения и жди!
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
— Вы, молодой человек, — солидно, как к взрослому, обратился он к Коське, — можете идти по своим неотложным делам. Но, чур, держать язык за зубами: никто не должен знать, где сейчас Леонид. Понятно?
— Понял, что не понять. Могила! — серьезно кивнул Костик.
— Вот и хорошо. Ступай. А ты, Леонид, пойдем, я покажу тебе твою комнату.
Я остался в доме Гинзбурга, в тихой комнате на втором этаже с окном, выходящим в сад. Чувства были смешанные. С одной стороны — облегчение от того, что я нашел приют и помощь. С другой — тревога и полная неизвестность. Но что поделать — война есть война. Оставалось только надеяться и ждать.
Весь день я просидел в тихой комнате на втором этаже дома Гинзбургов, как мышь под веником. За окном, выходившим в сад, цвели поздние розы, но их аромат не мог заглушить тревогу, поселившуюся в душе. Я почти не выходил, лишь изредка спускался вниз поесть, когда в доме не было посторонних. Госпожа Гинзбург, полноватая, добродушная женщина с печальными иудейскими глазами, пригласила меня в столовую. Глядя как я с молодым аппетитом вгрызаюсь в форшмак, мадам Гинзбург лишь вздыхала и качала головой, ни о чем не расспрашивая. Однажды забегал Костик, приносил городские новости — все более и более тревожные: кого-то арестовали, у кого-то реквизировали имущество, казаки по-прежнему лютовали.
Наконец, вечером второго дня, когда уже совсем стемнело, господин Гинзбург пригласил меня спуститься вниз, на первый этаж:
— Одевайся, Леонид. Идем. Он согласился тебя принять.
