Прошло несколько дней. Страсти, вызванные дерзкой смертью Арсеничева и последующей облавой контрразведки, понемногу улеглись. Обыски стали реже, аресты прекратились — то ли не нашли никого, то ли решили пока не будоражить город сверх меры. Жизнь, как вода сквозь пальцы, утекала в привычное русло страха, слухов и бытовых забот. Отец по-прежнему ходил на завод, мрачный и молчаливый, и возвращался поздно, пахнущий металлом и безысходностью. Я старался не лезть к нему с расспросами, понимая, что работа на белых не приносила ему удовольствия, но молчание по поводу бронепоезда, кажется, проложило между нами какую-то незаметную трещину.
Я слонялся по городу, встречался с Костиком и Гнаткой на нашем «пляже», боролся, гонял тряпичный мяч, играл в городки и лапту, в расшибалочку и даже в карты, но мысли мои постоянно возвращались к заводу, к отцу, и к этим самым бронеплатформам, которые он строил теперь для врага.
«Ну что, Леонид Ильич, будущий Генеральный секретарь ЦК КПСС, — думал я, размышляя душными бессонными ночами. — Батька-то твой — тю-тю! Работает на белых… Строит им бронепоезда. А что потом? Красные ведь вернутся, это неизбежно, как восход солнца. И что тогда? Кто будет разбираться, по своей воле он работал или под принуждением? „Служил у белых“. Это же клеймо на всю жизнь! И как вы, извините, собираетесь в этаких условиях делать партийную карьеру? Тут в живых бы остаться! Ведь впереди 1937 год! Пришьют тебе бдительные товарищи из НКВД этакой ярлычок: „сын пособника белогвардейцев“. И всё, туши свет, клади партбилет! Сколько таких вот мастеров, инженеров, просто рабочих, волею судеб оказавшихся не на той стороне в Гражданскую, сгинуло тогда без следа? Тройка, десять минут — и к стенке. Или в лагерь, ёлки валить на Колыме…»
Эта мысль вскоре стала невыносимой. Всё, чего я добивался, могло из-за этого пункта биографии пойти прахом. Нет, этого нельзя допустить; нужно что-то делать, причём с ейчас, пока ещё не поздно. Нужно как-то… реабилитировать отца. Заранее. Создать ему другое реноме.
«Пособник белых — это скверный пункт биографии. А вот подпольщик, саботажник, может быть, даже, диверсант — о, это совсем другое!… — размышлял я, ворочаясь с боку на бок. — Конечно, сам Илья Яковлевич ни за что не пойдёт на такое. Он упорно придерживается своей линии „я вне политики“.Но это ничего: главное, чтобы на заводе был налицо сам факт диверсии, попытки помешать белым. А представить потом дело так, будто бы мой отец был к этому причастен — это уже вопрос пропаганды. Возможно, довольно и того, чтобы его „ошибки“, „недосмотр“, его „неправильные“ технические решения выглядели для красных не как халатность, а именно как саботаж. Но как это все устроить, как зафиксировать? Нужен кто-то… кто-то из подполья. А кто у нас в подполье? Свиридов!»
Да, Иван Евграфович мог хотя бы знать о тех «трудностях», которые «вдруг» возникнут при постройке бронепоезда. И потом, в нужное время, засвидетельствовать, что их сознательно устроил мой отец. Да, это был опасный, извилистый, но вполне возможный путь обелить мою биографию.
Но для этого мне нужно было попасть на завод. Быть рядом с отцом, видеть, что происходит, понимать, где можно «помочь» возникнуть этим трудностям. И, возможно, стать связующим звеном между отцом (пусть и не знающим об этом) и Свиридовым.
*ленточки — то же что и «колокольчики» — деникинские деньги.
* * *
