Он произнес это слово с таким презрением, будто говорил о чем-то непристойном. По залу пронесся гул.
— Что такое галстук, товарищи? — патетически вопрошал Сенька. — Это — удавка на шее пролетариата! Это — буржуазный пережиток, символ господ, которые никогда не работали своими руками! Это — ошейник, который носили приказчики и лакеи, чтобы угодить своим хозяевам! Как может комсомолец, будущий красный инженер, добровольно надевать на себя этот символ рабства⁈ Я считаю, мы должны дать решительный, классовый отпор этому мещанскому поветрию!
Он сошел с трибуны под жидкие, но дружные аплодисменты своих друзей-рабфаковцев.
Тут же на трибуну выскочила девушка в простом ситцевом платье, но с аккуратно повязанным на шее пионерским галстуком, который она, видимо, надела в пику своему оппоненту.
— А я не согласна с товарищем! — звонко заявила она. — Мы строим новую культуру, товарищи! Новую, пролетарскую культуру! И мы должны показать нэпманам и буржуазным спецам, что мы — не лапотники, а будущая советская интеллигенция!
— Вшивая интеллигенция! — крикнули с места.
— Не перебивайте! — отрезала она. — Ленин призывал нас учиться, овладевать всеми богатствами, которые создало человечество! А аккуратный, чистый внешний вид, в том числе и галстук, — это и есть признак культуры! Мы должны быть не только идейно подкованными, но и опрятно одетыми! Чтобы на нас было приятно смотреть!
— На тебя и так приятно смотреть, Катюха! — снова раздался разухабистый крик, и зал дружно рассмеялся.
Катя покраснела, но продолжила:
— Я считаю, товарищи, что галстук — это не пережиток, а инструмент в нашей борьбе за нового человека. Мы должны отвоевать его у буржуазии, как мы отвоевали заводы и фабрики, и наполнить его новым, нашим, пролетарским содержанием! И не зря сам товарищ Ленин всегда носил галстук!
— А товарищ Сталин никогда его не носит! — вновь выкрикнул кто-то под дружный смех собравшихся.
Разгоралась дискуссия. Как водится, мнения разделились:
— Правильно товарищ сказал! — поддерживал Сеньку какой-то парень в косоворотке. — Сегодня — галстук, завтра — фрак, а послезавтра что? Монокли натянем, пенсне напялим, волосы набриолиним и станем с нэпманами раскланиваться, а нэпманшам ручки целовать?
— Глупости! — возражал ему студент в тюбетейке и очках. — Вопрос не в самой вещи, а в отношении к ней! Можно и в рабочей спецовке быть мещанином в душе. А можно и в галстуке оставаться настоящим большевиком! Я вот ношу шапку узбекских крестьян, но ведь не становлюсь от этого узбеком!
Я слушал весь этот бред, и меня душила смесь возмущения и смеха. Ну что за детский сад! Взрослые, хоть и молодые, люди с такой страстью, с таким жаром спорили о тряпках, в то время как страна стояла на пороге грандиозных свершений и страшных испытаний. По накалу курьезности это было похоже на диспут средневековых схоластов о том, сколько чертей (или ангелов? А, все равно!) может уместиться на кончике иглы.
Секретарь, видя, что спор заходит в тупик, решил направить его в другое, более конкретное русло. Он перешел к «персональному делу»
— Вот, товарищи, есть в наших рядах такая товарищ Снегирева… — начал Ланской, и среди комсомольцев раздались шутки и смешки. Похоже, Снегирева эта действительно крепко накосячила, и все предвкушали образцово-показательную порку.
— Так вот, третьего дня эта гражданка зачем-то явилась в училище в пелерине котикового меха! Уж я не стану задаваться вопросом, товарищи, откуда у пролетарской студентки, это… буржуазное излишество. В конце концов, это дело личное. Но, товарищ Снегирева! Объясните нам, зачем вы заявились в аудиторию в таком виде, да еще и сейчас, во время года, никак не располагающее к мехам? Вы замерзли посредине бабьего лета? — грозно вопрошал Ланской. — Или вы просто хотели выделиться из коллектива, показать остальным студентам свою обеспеченность?
Девушка, бледная, испуганная, что-то лепетала про то, что это подарок от родителей, а на улице холодно. Впрочем, слова ее приняли с понятным недоверием.
— Знаем мы это «холодно». Пашке Стешковскому хотела понравиться, вот и все дела! — весело проговорил вполголоса мой сосед Василий.
— А вы знаете, товарищ Снегирева, — вмешался кто-то из зала, — что наша молодая Советская Республика продает пушнину за границу? За валюту! Чтобы на эту валюту купить станки, трактора, которые так нужны нашей стране! А вы эту валюту на себя напялили! Вам не стыдно?
Я продолжал слушать весь этот бред, и противоречивые чувства смеха и гнева лишь нарастали. И вдруг, среди этого абсурдного спора, одна фраза зацепила меня. «Пушнину продают за валюту».
Валюта. Снова это слово. То самое, что произносится здесь с придыханием. Как будто упоминается невесть какая ценность. То, из-за которого, как я понял, и разгорится в будущем трагедия голода.
