Ленька-карьерист полностью

Разработка и внедрение принципиально новых типов станков, в первую очередь — «агрегатных» станков из унифицированных, стандартных узлов (проект КБ МВТУ серии ДИП — «Догнать и перегнать», разработанный и уже получивший высокие оценки производственников). Это позволит в кратчайшие сроки наладить их массовое поточное производство.

Создание «технологических карт». ЭНИМС должен не просто создать чертежи, а разработать полный технологический процесс производства каждого нового станка, включая необходимые приспособления, оснастку и инструмент. Заводы должны получить не голую идею, а готовое руководство к устройству.

Централизованное испытание и стандартизация. Все новые станки, как отечественные, так и закупаемые по импорту, узлы и типовые детали (подшипники шестерни, и т.д.) должны проходить через ЭНИМС для проведения испытаний и выработки рекомендаций. Институт должен стать законодателем всех стандартов отрасли.

Для гармоничного взаимодействия науки и производства предлагаем создавать ЭНИМС не на пустом месте, а на базе одного из передовых московских заводов, например, завода «Красный пролетарий». Это позволит немедленно использовать его производственную деятельность в качестве экспериментальной базы.

Иосиф Виссарионович, создание ЭНИМС — это тот путь, что позволит нам, как требует того партия, успешно продвигаться вперед, к победе коммунизма!

С комприветом,

Студент МВТУ, член ВКП (б)

Л. Брежнев

Окончив письмо, я задумался. Бочаров просил, пока не будет ясности по поводу моих карьерных перспектив, не совершать никаких телодвижений помимо него. Может быть, стоит отослать письмо через него, или, хотя бы, показать ему?

Так я и сделал. Бочаров взял письмо и пообещал отправить его сам.

Началось ожидание.

Это было самое мучительное время. Дни тянулись, как вязкая патока. Я ходил на лекции, сидел над чертежами в КБ, слушал споры наших студентов-конструкторов о допусках и посадках, но все это происходило как в тумане, за звуконепроницаемым стеклом. Все мои мысли, все нервы были там, в Кремле, где решалась моя судьба.

Я снова и снова прокручивал в голове короткий разговор со Сталиным, и сомнения теснились в душе, приводя в отчаяние. Вдруг его слова были лишь брошенной походя фразой, о которой он через пять минут забыл? Что, если его «совет» являлся проверкой, и, последовав ему, я показал тем самым свой карьеризм и тщеславие? Тревога росла, а ответа не было. Прошла неделя, потом другая. Тревога давила, лишала сна. Наконец, уже в январе меня вызвал Бочаров. Когда я явился в партком, вид у Николая Пахомовича был как у врача, пришедшего с плохим диагнозом.

— Я был прав, Леонид, — сказал он без предисловий, — Насчет подводных камней. В Оргбюро их — целые пороги!

Я молчал, чувствуя, как холодеет в груди.

— Твое место, — Бочаров понизил голос, хотя в комнате мы были одни, — точнее, то место, куда тебя можно было бы пристроить, инструктором в Орграспредотдел, уже занято. Не официально, конечно, но по факту кандидат уже есть.

— И кто же? — выдавил я.

— Сын бывшего члена ЦКК, некий Аркадия Гольцман. Мальчик только что закончил Институт Красной Профессуры. «Золотой мальчик», так сказать. Его двигает сам заместитель заведующего Орграспредотделом, некто Ежов Николай Иванович. Человек очень влиятельный и, говорят, с мертвой хваткой.

Ежов. Эта фамилия, тогда еще не наводившая ужас на всю страну, прозвучала глухо и зловеще.

— Твое заявление, — продолжал Бочаров, глядя мне прямо в глаза, — Лежит на столе у Ежова. И он его не подпишет. Зачем ему какой-то студент из «Бауманки», когда у него есть свой, проверенный кандидат с хорошей партийной родословной?