Обратно домой мы на трамвае ехали, так как грузовики, на которых мы до стадиона добирались, уже куда-то делись. И всю дорогу, пока ехали, по всему вагону среди пассажиров только и разговоров было, что о сегодняшнем футболе. Даже те, кто до войны футболом не интересовался совершенно, даже они живо и увлечённо обсуждали это событие.
А я стояла возле окошка, смотрела на улицу и всё вспоминала, как футболисты покидали поле после игры. Пока шла игра, все они как-то держались, бегали, а вот после финального свистка стало очевидно, чего им это стоило. Кое-кто из футболистов даже сел на свежую весеннюю траву — ноги не держали. Таким помогали подняться товарищи и уводили их в раздевалку чуть ли не на руках. Причём команды сразу после игры мгновенно перемешались, никто не смотрел на то, в какой команде играл. Просто более сильные помогали ослабевшим, неважно из какой команды они там были.
И ещё вспоминала гордость на усталых лицах игроков. Они победили, они все сегодня победили. Даже и проигравшие всухую краснофлотцы вовсе не выглядели огорчёнными, ведь хоть они и проиграли, но всё равно победили.
Когда же мы с Сашкой вернулись домой, то застали всю нашу малышню за странным занятием — они все сгрудились возле окон и что-то увлечённо рассматривали на улице. Кому из ребят места у окна не хватило, так те стульчики подтащили, влезли на них и смотрели в окна поверх голов своих товарищей.
Конечно, мы с Сашкой тоже сразу подошли к окну, чтобы понять, что это мелкие там рассматривают. Окна у нас во внутренний двор выходят, а мы с Сашкой через столовую зашли, прямо с улицы, так что о том, что происходит во дворе, понятия не имели. Происходило же там действительно нечто очень интересное.
На относительно ровном участке двора, между металлическим скелетом качелей и дворницкой будкой десятка полтора мальчишек и девчонок (да-да, и девчонок тоже!) занимались очень важным делом. Старым кожаным мячом они играли в футбол…
— …Ну, что там, Лен?
— Погоди. Сейчас. Ага, вот, ещё кое-что видно.
— Чего?
— Пиши. Генерал-майор… атаку… первый ворвался… неразборчиво… комкор… ебучие… не, это не пиши, это он зря.
— Да ладно, Лен, я ж не маленький.
— Всё равно не пиши. Нехорошо. Может, потомки читать будут. А тут такое.
— Хорошо, не стану писать. Ещё видишь чего?
— Эээ… что-то про знамя. А, вынес на себе. Комиссар корпуса — пидо… гм… нехороший человек. Пропусти это.
— Как скажешь.
— Командарм вышел с ними, но его ранили. Его на носилках несли.
— Записал.
— Вот, а начштаба армии погиб точно, Лёнька сам видел, как ему голову оторвало.
— Записал.
— Саш, это кошмар какой-то! Да как он выжил-то?
— Лен, ты же сама приказала ему!
— Чего приказала?
— Не умирать. Не помнишь, что ли, в письме? Вот он и выжил. Ты не разрешила умирать ему, он и выжил.
— Да?
— Да. Это серьёзно. Лен, я бы тоже не погиб после такого письма.
— Дурак. Ой, смотри, куда Ковалёва влезла!
— Где? Блин, свалится же!
— Быстрее, сними её.
— Ага. Ну, я ей сейчас задам!..
Сашка убежал снимать с качелей Женьку с последующим тасканием той за ухо, а я аккуратно сложила и убрала в тумбочку последнее Лёнькино письмо. От Лёньки вчера такое письмо странное пришло. Он давно не писал, месяца полтора. Я уж и волноваться начала. Тем более, что-то там происходило непонятное в районе Харькова, возня какая-то. А ведь Лёнька как раз в тех местах служил примерно, на Брянском фронте он был.
А под Харьковом, насколько я из сводок поняла, нехорошо получилось. Сначала наши наступали на Харьков. Наступали. Продвинулись на 60 километров. Большие трофеи, пленные. Потом наши закреплялись на достигнутых рубежах. Ещё закреплялись. Вели наступательные бои. То есть уже не наступали, а вели наступательные бои. Сводки нужно читать очень внимательно. Опять закреплялись на достигнутых рубежах. А потом бои стали уже оборонительными и даже упорными. Когда же сообщили о героическом сопротивлении, я поняла, что там совсем худо.
В конце мая Совинформбюро передало сводку за месяц. На Харьковском направлении с 12 мая фашисты потеряли убитыми и пленными 90 тысяч человек, наши потери 5 тысяч убитыми и 70 тысяч пропавшими без вести. Я не маленькая дурочка, понимаю, что настоящих цифр нам никто не сообщит. Думаю, немецкие потери можно смело поделить на три, а наши, соответственно, на три умножить. Это что, у нас 200 тысяч пропавших без вести? Двести тысяч?!
Ладно, допустим, у сотрудников Совинформбюро случился острый приступ коллективного безумия и нам сказали чистую правду. Всё равно, как это 70 тысяч пропавших без вести? Это где это могли за две недели пропасть без вести семьдесят тысяч человек, интересно знать?
А вчера вот такое странное письмо пришло от Лёньки. Я, конечно, обрадовалась жутко, раскрыла его, а там… Мамочки, такого я не видела ещё. К тому, что некоторые места в письмах с фронта кто-то замазывает чёрной краской, я привыкла. Да и на письме снаружи обязательно стоит штампик, что оно проверено военной цензурой. Но это письмо… это что-то. В этом письме чёрной краской было замазано две трети текста. Всё письмо в краске!
