– Эй, ты! Ты сам отзовись, ежели человек. Не стреляй нас, просим. Мы из деревни. За хворостом ходили да заплутали. Не успели вернуться засветло, вот и мыкаемся тут. Помоги нам, не стреляй! Слышь, друг?
Снова повисла зловещая тишина, в которой свист ветра и шелест листвы создавал полное ощущение, что застигнутых врасплох путников окружает невидимое ночное лесное войско. Старательно всматриваясь в темноту, Прохор вдруг понял, что уже различает очертания кустов впереди по курсу их движения и с каждым мгновением картина все больше прояснялась. Он взглянул вверх и, ткнув по очереди своих товарищей, зашептал:
– Гляньте-ка, светает.
Узкая полоска бледного света все ярче и ярче пробивалась с востока через макушки вековых деревьев, окруживших людей, попавших в западню. В головах наткнувшихся на засаду мужиков проносились немыслимые догадки, кто же их остановил. На всякий случай они положили на землю под ноги свое нехитрое оружие, вожжи и куртки, что сняли во время похода. После чего они подняли руки вверх и так их и держали. Им уже начало казаться, что никакого окрика и команды не было и что это им лишь причудилось из-за шума ветра и веток, как вдруг голос вновь зазвучал. И не менее страшно – глухо, тяжко и уныло:
– Встааааааать! Ктоооо выыыыы таааакие?
Теперь мужчины уже видели друг друга и даже почти точно определили, что голос доносится из огромного дупла старой раздвоенной осины, которую уже можно было отчетливо различить. Всматриваясь еще тщательнее, они увидали, как из темного чрева трухлявого дерева показался ствол винтовки. Было ясно, что невидимый враг настроен серьезно и решительно. Ответил за всех снова Прохор Михалыч:
– Мы, слышь, друг, безоружные! Я – конюх здешний, Прохор Гольтяпин. Со мной Петр да пацан Ванька Бацуев. Мы все местные. Говорю ж тебе, заплутали. Не стреляй ты нас! Отпусти с миром. А?
Они уже очень хорошо различали большое раскидистое дерево, в котором сидел неведомый недруг и отдавал гулкие команды. Вот он зашевелился, ружье выдвинулось еще вперед. Похоже, решил стрелять в них. Увидав это движение, Петька-боцман и Ванька Бацуев зажмурились и постарались вжаться в землю. Только Прохор еще подался вперед и уже разглядел, что из дупла выбирается странное существо, заросшее травой и ветками. Существо держало карабин и приближалось к троице. Сделав несколько шагов, странный субъект остановился и вдруг заговорил совершенно мальчишеским голосом:
– Опустите руки, дядь Прохор!
– О! Кажись, свой… – неуверенно протянул Петька.
– А тож?! Да свой, свой. Это ж я, Лёнька!
Заалевшая во всю ширину летнего неба солнечная заря осветила лесную тропу, по которой шли четверо. Впереди шел странного вида мальчишка, увешанный пучками травы и еловых веток с головы до ног, держа на плече винтовку. За ним торопился высокий седой мужчина в кепке и с серпом в руках. Он заметно прихрамывал, но старался не отставать от пацаненка. Далее следовал развалистой походкой морячка мужчина среднего возраста в тельняшке, а на плече нес скрутку из вожжей и куртку. Замыкал процессию парень лет двадцати, который испуганно озирался не только на все четыре стороны, но и ежеминутно задирал голову вверх и затем так же тщательно всматривался под ноги. Идущий впереди пацаненок постоянно оборачивался к бредущему за ним высокому мужчине и что-то ему втолковывал:
– Так оно и понятно, что я вас встретил. Я ж трясину Настасьину обошел по тайной тропке, а вы еще не дошли. Вот кабы дошли, то могло худо быть. Там много сгинуло людишек. Вон тетка Фроська чуть там не потонула. А Воронову с дочками вообще три дня кружила эта Настасья.
– А почему ты ее Настасьиной кличешь? Что за Настасья такая? – поинтересовался парень в тельняшке. Он хотя и был местным, но бóльшую часть жизни провел на реках, в армии да на случайных заработках. Лес окружающий не знал и не любил по грибы-ягоды ходить, так как считал это исключительно бабским делом.
– Дядь Петь, а какая же она? Ясно дело – Настасьина! Это ж девка такая была, которая парням головы кружила да мужиков от семей уводила. Заманит в лес и заведет в болото. Вот сама как-то бродила-бродила да и сгинула тут. А может, и не сгинула вовсе. Бабы да мужики говорят, что видали ее здесь не раз и не два, – объяснял, не сбавляя шаг, парень.
– Ну это все байки! – прервал его повествование старший из путников, Прохор Гольтяпин. – Ты-то что там высиживал в такой образине-то? Ну, чистый кикимор, а не Лёнька! Чо нарядился-то?
– Ха! Это я замаскировался так, дядя Гольтяп! Я ж пошел кабана стрелять. Засидку сделал, как положено. Как батя учил возле тропы их. Там тропка кабанья, они по ней в болото уходят дневать. Тож они только ночью гулять идут да жрать, а к утру в болото хоронятся. Вот я их там и поджидал. А по тропе ихней вы, дядя Прохор, с мужиками притопали. Вместо стада, значит.
– А чо тебе кабаны эти сдались? А, Лёнька? – спрашивал хромой конюх Прохор.
Лёнька недоуменно пожимал плечами и, не сбавляя шага, отвечал:
