Колонна бронемашин, автомобилей и мотоциклов с лязгом и грохотом втягивалась на центральную улицу деревеньки. Ряд боевой техники был настолько длинным, что целиком не мог поместиться на небольшой улочке, которая хоть и называлась «центральной», но была весьма короткой и совсем не широкой. Несколько машин остановилось, упершись в ехавшие впереди. Из них на землю стали выскакивать солдаты в черном, сером и зеленом обмундировании. Они следовали четким командам, которые отдавал стоявший возле грузовика с солдатами стройный, подтянутый офицер с играющими на солнце серебром нашивками «СС» и рифлеными пуговицами на фуражке и мундире. Несмотря на жару, он был в черных кожаных перчатках и высоких хромовых сапогах, хотя и грязных, но сохранивших следы глянцевой чистки в верхней части голенищ. В домах, располагавшихся вдоль центрального проезда, захлопали окна и двери. Разбуженные и потревоженные жители осторожно выбирались на свет Божий.
Любопытство, тревога, предчувствие беды необъяснимым образом слились воедино и толкали их навстречу опасности, ворвавшейся этим тихим июльским утром 1941 года в их незатейливый многовековой деревенский быт и уклад. Детишки первыми высыпали на улицу и во все глаза таращились на диковинные бронированные машины и прочую технику. Она была почти новой, выкрашенной по образу осины бледными и темными зелеными пятнами с яркими белыми контурами крестов и номерами на бортах. У головного «Кюбельвагена» VW-82[7] на капоте спереди был натянут ярко-красный флаг. Он трепетал от легкого июльского ветерка, и у наблюдающих со стороны создавалось впечатление, что тяжелый бронеавтомобиль плывет или даже летит над глубокой грязной колеей, считавшейся центральной деревенской улицей.
– Глянь-ка, Лёнька! Что там за техника? Вроде наши едут. Флаг-то, вишь, красный спереди. – Акулина сквозь мутное запыленное стекло горницы пыталась разглядеть, что за нежданные гости потревожили их ранним летним утром и выстроились вдоль всей деревеньки, как на параде.
– Мам, не видать отсюда. Дай поспать еще. Каникулы же. Я буренку еще затемно отпустил в стадо. – Лёнька тер глаза и не переставая зевал.
– А-ну, сгинь, обалдуй! Ложись и не высовывайся. Я сама схожу, гляну. – Голос матери звучал хоть и грубо, но тревожно. Даже мальчишка это почувствовал. Она непривычно легко согласилась на его просьбу понежиться еще на печке, где он любил ночевать, свернувшись калачиком на теплых, пахнущих глиной и хлебом кирпичах. При этом сама собралась выйти на разведку.
Быстро накинув брезентовую куртку мужа, в которой тот при жизни обычно промышлял в лесу летом и в межсезонье, она вышла на крыльцо. И тут же лицом к лицу столкнулась с рыжей небритой да еще и очкастой физиономией немецкого мотоциклиста. Он бесцеремонно оттолкнул ее со своего пути и вошел в дом.
– Prima! Der Sieger bekommt alles![8] – громко крикнул немец и загрохотал стоявшей на столе посудой, приготовленной для скромного завтрака. Схватил глиняный кувшин и опрокинул себе в глотку его содержимое. Белое густое молоко побежало по щекам, шее, грязному промасленному подворотничку его кителя и длинными крупными слезами упало на деревянный крашеный пол. – Toll![9] – снова воскликнул, напившись, ефрейтор и аккуратно поставил кувшин на стол, громко и смачно рыгнув.
Пара месяцев полевой службы на Восточном фронте, очевидно, произвели необратимую трансформацию сознания и поведения вчерашнего выпускника Мюнхенской высшей школы музыки и театра, которая гордо именовалась Государственной академией музыки, и быстро изменили Генриха Лейбнера, всегда отличавшегося дома и на учебе изысканными манерами. Он не стал грубияном, наглецом или садистом, но дремавшее многие поколения воинствующее нутро его предков – тервингов и вестготов[10], почуяв липкий аромат бойни и едкий пороховой смрад, активирующие необъяснимые генетические связи, превратили его в истинного арийского воина, беспощадного бойца Великой армии фюрера.
Политическая пропаганда, развернутая во всех подразделениях Третьего рейха, дополнила сознание недостающими знаниями о высшей расе и «недочеловеках» (унтерменшен) и вытравила последние остатки сострадания и этических норм. На территории врага – все враги. И дети, и старики, и женщины. Все они – «унтерменшен» и не должны мешать немецкому солдату выполнять важнейшую историческую функцию устройства Нового порядка и Нового мира.
Внезапный шорох за печкой насторожил немца. Он пригнулся и, подкравшись к кирпичной лежанке, схватил за торчащий конец ватное лоскутное одеяло и с силой дернул.
– Ай! – вскрикнул кто-то из темного угла печной лежанки.
