— Правда? — удивилась Ленка и немного успокоилась. — Хорошо… Но с богом все яснее: я его люблю, он меня любит… Или, знаешь, когда кого-то одного выбираешь любить, надо просто бога не забывать. А то ведь у нас как? Влюбились, как им кажется, а бога и забыли…. А бог важнее.
Она неожиданно замолчала. А потом попросила:
— Аркаша, прочитай, пожалуйста, мне еще стихи свои, а? Они мне так понравились…
— Да? Правда? Хорошо, конечно… вот, — Аркаша засуетился, вытащил из-за пазухи серенькую книжечку, откашлялся, — правда, прочитать? — Ленка кивнула, и он начал:
Послушай, эту открыв страницу,
Ты не подумай, что это бредни,
Просто ночью опять не спится.
И каждый день, как последний.
Даже у несчастного человека,
Есть счастливые минуты,
Их ждешь три века,
А они уходят почему-то.
Все рассеялось, как хочешь — так живи,
И, кажется — не сделать ни шагу,
Нет ни веры, ни надежды, ни любви,
А только лучшая подруга — бумага.
— Вот только ритм как-то сбивается, — Аркаша начал оправдываться, — но ты знаешь, оно написалось сразу, как будто кто-то мне продиктовал, вот так и написалось…
— Это очень хорошее стихотворение, — честно сказала Ленка, — только очень грустное.
— Прочитать еще?
Ленка кивнула.
У не простившего проси прощения.
И у врага не жди пощады.
Любовь способна на унижения,
Ведь она исчадие зла и ада.
Она придет сама — не спросит.
Уйдет — не скажет до свиданья.
И ты один, и одинокий
Среди пустого мирозданья.
— Ну почему же любовь — “исчадие зла и ада”?
— Потому что, чисто когда влюбишься, сначала чуть-чуть хорошо, а потом — только дерьмово! Такие мучения, как в аду. И ты еще более одинокий остаешься, чем был до этого.
— Да, это хорошо ты сказал — “среди пустого мирозданья”. Как в пустом доме, из которого все ушли. Но, что “любовь исчадие зла и ада”, я не согласная. Ведь
любовь — это добро. Если человека любишь, будешь ему делать добро… — Ленка задумалась.
— Знаешь, мне же осенью восемнадцать исполнится — я уже написал заявление в военкомате, чтобы меня конкретно в Чечню отправили, — неожиданно сказал Аркаша, но Ленка не слушала:
— …А я все-таки думаю, что если любить человека всем сердцем, то он обязательно тоже будет тебя любить… Я в это верю… потому что так оно и есть! — Аркаша хотел что-то сказать, но Ленка, уже забыв о его существовании, заговорила сама с собой: — Ведь если я так люблю Юрку — а я его и правда очень сильно
люблю — иногда мне кажется, что даже больше, чем бога?.. — то он непременно полюбит меня, он не может не полюбить… тем более после того, что у нас было ночью, ведь мы…
— Что?! — взревел Аркаша, и Ленка его испугалась. — Ты?! С ним?! — Аркаша отскочил от нее. — Дура! Дура! Дура!
Ленка удивленно смотрела на него.
Он развернулся и быстро пошел прочь, продолжая ругать ее.
Ленка ничего не поняла. А “дурой” ее называли так часто, что она уже давно перестала обижаться.
Ленка в каком-то изнеможении опустилась на траву, легла. Солнце почти совсем село, и небо было темно-голубое, с розовыми, малиновыми, оранжевыми облаками. Почему-то казалось низким: встанешь — рукой дотянуться можно, как до потолка в их горнице.
Ленка, не мигая, смотрела на небо.
Небо. Небо. Не-бо. Не бог.
Небеса. Небеса. Не-бе-са. Не бесы.
Ленка сама испугалась своего открытия.
Как это так: небо — и не бог, и не бесы? А что тогда?
Утром Ленка вышла на работу.
Ей казалось, прошла целая вечность, как она не видела этих телят, Надьки, Таньки, не слышала криков бригадирши Ефимовой, постоянных перебранок ее дочки Маринки с другими доярками. Все ей казалось другим, не лучше, не хуже, а иным.
В проходе все так же бродил Моськин, и Ленка вдруг заметила, что он вырос. Теленок превратился в телка, и рожки его уже не выглядели так безобидно. “Скоро ведь старших телят на мясо сдавать”, — подумала Ленка без эмоций. На родилке уже ждало своего места в клетках телятника голов пятнадцать беленьких, как парное молоко, курчавых новорожденных теляток.
— Кажный день одно и то же! — ныла, как обычно, Надька, — убиваешься, убиваешься, света белого не видишь — тишкина жизнь! А они еще журнал “Крестьянка” нам привозят! Такие уж там “крестьянки” на обложках — мама дорогая, фифы разряженные, ручки беленькие, ножки беленькие. С роду коров не доили, тяпки в руки не брали! Издеваются! Кремы разные рекламируют. На сей раз Надька ополчилась на журнал и непонятных “их”, которые его привозят и “издеваются”.
Рядом как-то особенно громко грохотала доильными аппаратами Танька, рискуя довести коров до преждевременного отела и инфаркта. Но этого шума ей показалось мало, и она запела. У Таньки оказался приятный тенор — или бас? — и она не фальшивила.
— Любовь отчаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь! — выводила Танька не голосовыми связками, а всем сердцем.
Это могло значить только одно: у Таньки Сивцевой появился новый хахаль. И она вся в любви.
Из офиса вышел Генка с золотыми зубами и покрутил пальцем у виска:
— Сивцева, ты спятила.
— Бабу тебе надо, Генка! — взревела Танька, как взлетающий “боинг”.
Но Генка и сам реветь был горазд:
