Вернувшись в комнату, король еще раз огляделся. «Суровый быт», – подумал он.
Нисельсон в своем желании угодить явно переусердствовал.
Самсон посмотрел на свои дорогие чемоданы, стоящие у двери, и вздохнул. Зачем ему чемоданы, набитые галстуками, смокингами, шарфами, сорочками, штиблетами, плащами с белой шелковой подкладкой и прочим барахлом? Зачем ему вещи, которые он, возможно, уже никогда не наденет? Зачем всё это?..
Осенний Париж был прекрасен…
Как далеко его родному Армбургу до этого урбанистического рая, совершенного в своем бессмысленном и нетленном очаровании!
Но, бродя по знакомым местам, Самсон чувствовал, что ожидаемого чуда не случилось.
Париж не тронул его. Самсон оставался холоден, словно в него влили раствор охлажденного аммиака, смешанного с мертвой водой.
Он побывал на Рю де ля Буше. Домик, в котором он когда-то снимал квартиру на втором этаже, был на месте.
Исходил вдоль и поперек Латинский квартал.
Зашел в Сен-Жюльен-ле-Повр, который был возведен триста лет назад как католический храм и затем почему-то – О, пути Господни!.. – ставший православной церковью.
Склонив голову в фальшивом благоговении, застыл на мгновение у алтаря, отделенного от верующих преградой – огромным аляповатым иконостасом.
У распятого Христа постоял минуту. Или две…
Что-то произошла в его душе. Он не знал что…
Впервые в жизни Самсон, до той минуты не веровавший в Бога, в церкви осмелился осенить себя крестным знамением, искренно испросив у Создателя покоя своей измученной душе…
Боялся, что дрогнет рука.
Не хотел обманывать ни себя, ни Бога. Хотя, повторяем, до этого в Него верил не очень-то… Точнее, не верил вовсе.
Рука не дрогнула.
В течение нескольких дней Самсон, не слишком напрягаясь, искал друзей и бывших любовниц.
Не нашел даже следов. Будто этих людей никогда не было на свете.
Латинский квартал переварил их всех без остатка. Равнодушно разжевал вместе с их сомнениями, страхами, ночами без сна, любовью, капризами, надеждами и отправил в свой безразмерный каменный желудок.
Когда Самсон начинал расспрашивать барменов или официанток о Поле, Рене, Кариме, Дениз и прочих, то встречал деланное участие и неохотно скрываемое равнодушие.
Иногда ему казалось, что он проспал летаргическим сном лет сто, а когда проснулся, то, естественно, никого из родных, приятелей и подружек не обнаружил. Декорации те же, а действующие лица поменялись полностью.
Самсон приехал в Париж с твердым намерением остаться здесь надолго, может быть, навсегда, но теперь чувствовал, что, возможно, совершил ошибку.
Но и возвращаться в Асперонию, к обязанностям игрушечного тирана, не очень-то хотелось.
…В состоянии абсолютной растерянности Самсон целыми днями бродил по набережным, подолгу стаивал на мосту Луи-Филиппа, глядя вдаль, в сторону острова Сен-Луи, туда, где Сена, делая боевой разворот, скрывается за черным шпилем Сен-Луи-эн-л\' Иль.
Скрестив руки на груди, он с тоской наблюдал за тем, как низкие облака надолго застревали над шпилем и церковью. Похоже, с ленивым намерением сдвинуть ее с места. И тогда ему казалось, что еще немного и они унесут громоздкое здание церкви вместе с персоналом в лице священников и служек на небеса, туда, где обитает Вседержитель, который решит, что же делать со служителями церкви дальше, – вернуть ли обратно, на грешную землю, чтобы они и впредь могли словами из Святого писания учить прихожан правильной жизни, или оставить у себя, на курсах повышения квалификации.
Одноразовая попытка покончить с унынием при помощи коньяка привела к тому, что Самсон, проклиная все на свете, после этого два дня провалялся в постели. Когда король по нужде наведывался в уборную, то вид торчащего оконного шпингалета приводил его в состояние полнейшего уныния.
Нелегкие дни переживал Самсон.
Из ипохондрии его вывела Аннет, появившаяся как-то утром, как призрачный добрый сон, как ласковый ангел с порочными наклонностями, искушая загрустившего короля своим ослепительно свежим видом, звонким голоском и какой-то нервозной напряженностью, которая лучше слов говорила о ее намерениях.
Девушка была в узких джинсах, красной майке с лейблом «Адидас» и кроссовках на толстой подошве.
За спиной ангела были не крылья, а ранец с литровой бутылкой молока и бумажным кульком с горячими круасанами.
Она выглядела бы как барышня, занимающаяся на досуге благотворительностью, если бы не вышеупомянутая напряженность, бархатные глаза и открытые в призывной улыбке влажные зубы. Было видно, что ей не терпится заняться любовью.
Как бы доказывая, что эти занятия ей в радость, она, глядя Самсону в глаза и продолжая улыбаться и покачивать головой, медленно разделась.
Вещи побросала на пол.
Быстро прошлепав розовыми босыми пятками по полу, Аннет подошла к постели и скользнула под одеяло…
– Лет-то тебе сколько, старичок?
– Однако… – слова давались Самсону с трудом.
– Я принесла молока…
– Вижу. Но я не пью молоко…
– Значит, мне придется одной выпить всю бутылку? А почему ты не пьешь молоко?
– Я пью…
– Знаю. Ты пьешь…
– Я пью всё!
– Всё?
– Да, всё. Всё, кроме молока.
