Для задуманной картины отводилась огромная площадь. Она должна была занять почти треть всей длины 52-метровой стены в зале, где проходили заседания совета флорентийской Синьории, на втором этаже дворца, который сейчас называется Палаццо-Веккьо, то есть Старым Дворцом (илл. 92). В 1494 году этот зал расширили по распоряжению Савонаролы, чтобы там могли поместиться все пятьсот членов учрежденного им Большого совета. После падения Савонаролы совет Синьории вновь возглавил гонфалоньер справедливости. Буквально
Леонардо и его помощникам предоставили рабочее помещение — просторный Папский зал при церкви Санта-Мария-Новелла, где хватило места для подготовительного картона в масштабе 1:1. Секретарь Макиавелли Агостино Веспуччи снабдил Леонардо подробным описанием того исторического сражения и, в частности, ознакомил его с хроникой, во всех красочных деталях рассказывавшей о ходе боя с участием сорока эскадронов конницы и двух тысяч пехотинцев. Леонардо старательно переписал этот рассказ к себе в тетрадь (на той же странице, на оставшемся свободном месте, он зарисовал новую идею крыльев на шарнирах для летательной машины), а потом… просто пренебрег им[636]. Он решил, что лучше сосредоточиться на одной главной сцене, показав крупным планом всего нескольких бьющихся всадников, а по бокам изобразить две другие жаркие схватки.
Мысль создать батальную сцену, одновременно славную и ужасную, Леонардо вынашивал уже давно. Еще десять лет назад, живя в Милане, он пространно и подробно описал, как именно следует изображать подобную сцену. Особое внимание он уделял оттенкам пыли и дыма. «Сделай прежде всего дым артиллерийских орудий, смешанный в воздухе с пылью, поднятой движением лошадей сражающихся, — наставлял он сам себя. — …Особенно высоко поднимается более легкая часть, так что она будет менее видна и будет казаться почти того же цвета, что и воздух. …Наверху дым будет виден более отчетливо, чем пыль. Дым примет несколько голубоватый оттенок, а пыль будет склоняться к собственному цвету». Он даже описывал, как именно следует изображать клубы пыли, поднимаемые конскими копытами: «И если ты делаешь лошадей, скачущих вне толпы, то сделай облачка пыли настолько отстоящими одно от другого, какими могут быть промежутки между скачками лошадей. И то облачко, которое дальше от этой лошади, должно быть менее видным, но более высоким, рассеянным и редким; а наиболее близкое должно быть самым отчетливым, самым меньшим и самым плотным».
Далее он объяснял (похоже, испытывая одновременно упоение и отвращение), как надлежит изображать жестокость битвы: «И если ты делаешь кого-нибудь упавшим, то сделай след ранения на пыли, ставшей кровавой грязью; и вокруг, на сравнительно сырой земле, покажи следы ног людей и лошадей, здесь проходивших; пусть какая-нибудь лошадь тащит своего мертвого господина и позади нее остаются в пыли и крови следы волочащегося тела. Делай победителей и побежденных бледными, с бровями, поднятыми в местах их схождения, и кожу над ними — испещренной горестными складками». Описание Леонардо, насчитывающее больше тысячи слов, делалось все более жутким: похоже, он постепенно входил во вкус. Жестокость войны, наверное, не столько отталкивала его, сколько гипнотизировала, и многие описанные им кровопролитные сцены найдут отражение в эскизах к настенной росписи:
Сделай мертвецов, одних наполовину прикрытых пылью, других целиком; пыль, которая, перемешиваясь с пролитой кровью, превращается в красную грязь, и кровь, своего цвета, извилисто бегущую по пыли от тела; других умирающими, скрежещущих зубами, закатывающих глаза, сжимающих кулаки на груди, с искривленными ногами. Можно было бы показать кого-нибудь обезоруженного и поверженного врагом, поворачивающегося к этому врагу, чтобы укусами и царапаньем совершить суровую и жестокую месть. …Ты покажешь изувеченного, упавшего на землю, прикрывающегося своим щитом, и врага, нагнувшегося, силящегося его убить.
