“Свадьба была очень веселая, – вспоминал Телешов. – Леонид Николаевич был как-то внутренне радостен и необыкновенно покорен. Что ему говорили, то он и выполнял, без возражения, что называется – без оглядки, и с удовольствием. Были и танцы. Андреева заблаговременно научили танцевать, и он танцевал вальс, польку и кадриль. Между прочим, подойдя ко мне и глядя с улыбкой на танцующие пары, сказал:
– А что, отец, если всю нашу Среду[35] выучить танцевать?.. Представь себе: вот так же, как эти, вдруг затанцуют – Вересаев, Белоусов, Ванечка Бунин… В вихре вальса вдруг несется мрачный Скиталец… или Мамин-Сибиряк с своей трубкой и с дымом… Очень занятно! Ты только вообрази!”
Шурочка добилась своего. Леонид сильно изменился. Прежде всего он бросил пить и на всех банкетах пил только нарзан, шутливо называя это “холодным пьянством”.
Но и она изменилась. Из гордой и строптивой Шурочки стала “дамой Шурой”, как шутливо назвал ее Горький.
Все писатели, общавшиеся с семьей Андреевых на заре его литературной карьеры – Горький, Телешов, Вересаев, Скиталец и другие, – в один голос отмечали исключительную преданность Леониду его жены. Но брат Андреева Павел, знавший Шурочку несколько раньше, замечал в ней и “неприятные”, по его мнению, черты – “самоуверенность, переходящая иногда даже в самонадеянность, тон судьи, решающей все безапелляционно, иногда резкость в тоне”. В дальнейшем, пишет он, “эти недостатки в ее характере так смягчились, так были подавлены, затенены ее положительными сторонами, что на всех, кто бы с нею ни сталкивался, она производила всегда самое хорошее впечатление без какого-либо нарочитого желания понравиться”.
Накануне свадьбы случился конфуз, изрядно испугавший родственников со стороны невесты. На квартире Андреева жандармы устроили обыск. Искали письма Горького, который за свою революционную деятельность не раз попадал под следствие. Но нашли только письма “какого-то Пешкова” и ушли разочарованные. Тем не менее Андрееву был запрещен выезд из Москвы, и, чтобы отправиться с молодой женой в путешествие в Крым, ему пришлось ждать официального разрешения.
В качестве свадебного подарка он преподнес невесте… свою книгу. Это выглядело бы несколько забавно (книга вместо бриллиантового колье), если бы не имело серьезного смысла. Ведь, по сути, писателем он стал во время романа с Шурочкой.
В изящно переплетенный экземпляр были вложены фотография жениха и посвящение, написанное, как вспоминал их сын Вадим, на четырех страницах. Вот его отрывок:
Жемчужинка моя! Ты часто видела мои слезы – слезы любви, благодарности и счастья, и что могут прибавить к ним бедные и мертвые слова?
Ты одна из всех людей знаешь мое сердце, ты одна заглянула в глубину его – и когда люди сомневались и сомневался я сам, ты поверила в меня. Чистая помыслами, ясная неиспорченной душой, ты жизнь и веру вдохнула в меня, моя стыдливая, гордая девочка, и нет у меня горя, когда твоя милая рука касается моей глупой головы фантазера.
Жизнь впереди, и жизнь страшная и непонятная вещь. Быть может, ее неумолимая и грозная сила раздавит нас и наше счастье – но и умирая я скажу одно: я видел счастье, я видел человека, я жил!
Лучше бы он не писал последние строки. Слишком велика была сила его интуиции.
“Все счастливые семьи похожи друг на друга…” Жизнь Андреева после женитьбы на Шурочке Велигорской вплоть до ее смерти в 1906 году была периодом абсолютного и непривычного для Андреева счастья.
Двадцать пятого декабря 1902 года у них родился сын Вадим, будущий поэт, дипломат, “тайный помощник” А.И.Солженицына и автор мемуаров об отце.
В этот период Андреев пишет свои лучшие произведения, в том числе “Жизнь Василия Фивейского”, рассказ “Красный смех” и пьесы “К звездам”, “Савва”, “Жизнь человека”.
В это же время он с женой несколько раз приезжает в Крым, где общается с Горьким и его семьей. Андреев становится лучшим другом главного после Толстого “властителя дум и чувств” и титулованным автором издательства “Знание”.
