Олег Анофриев вспоминал в телевизионном интервью, что в городе были большие проблемы с продовольствием. А в это время по Оке, на берегу которой расположен Касимов, ходили «интуристовские» пароходы по маршруту «Золотое кольцо». И однажды Гайдай, практически на манер своего любимого героя Остапа Бендера, воспользовался этим обстоятельством, желая устроить пир всей съемочной группе. 11 июня (правда, по старому стилю — но это никого не смутило) был день рождения всеобщего любимца Сергея Филиппова. В этот день Гайдай с Филипповым отправились на причал, дождались первого приставшего парохода и напросились на знакомство с капитаном. Через несколько минут вся съемочная группа была приглашена на грандиозный банкет в честь Сергея Николаевича. Как рассказывал Анофриев, вместо положенной двухминутной стоянки пароход в итоге не тронулся до самого утра. «Ревизорцы» пировали и веселились.
С середины июня, уже в Москве, производились последние досъемки и монтаж картины. В августе началась приемка фильма — и Гайдаю пришлось несладко. Иван Фролов подробно описал, что чувствовал Леонид Иович в эти тяжелые для него дни:
«— Скажи, что такое смех сквозь слезы? — таким вопросом вместо «здравствуй» встретил меня Гайдай.
Не догадываясь, что он имеет в виду, я ответил:
— Это элементарно. Когда, смеясь над героем, мы в то же время жалеем его, сочувствуем ему.
— Давай пример.
— Ну, самый яркий пример — Чаплин.
— Чаплин — другое дело. А вот скажи, как понять этот смех сквозь слезы применительно к «Ревизору»?
— В «Ревизоре», мне кажется, вообще мало смешного. Недостатки людей там так гиперболизированы и сконцентрированы, что становится не столько смешно, сколько неприятно и даже страшно. Ролан Быков верно заметил, что смех Гоголя более родствен душевной муке Достоевского.
— Постановку Товстоногова видел? — спросил Леня. — Нет.
— Там Смоктуновский читает текст от автора. И в конце сквозь рыдания говорит: «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива». Говорит и рыдает.
— Думаешь, что это своего рода метафорическое воплощение известного выражения «смех сквозь слезы»? — спросил я.
— А Гоголь смеялся сквозь слезы?
— Я думаю, пытался смеяться, но у него не получалось, — ответил я. — По словам Аристотеля, смешное — это скорее некая ошибка, чем безобразие. А Гоголь показывал такие безобразия, что хочется плакать. А не смеяться. Так что там, скорее, слезы без смеха. Может быть, именно поэтому не смеялся, а рыдал на сцене Смоктуновский…»
Здесь стоит заметить, что Иван Фролов подчас поразительно расходится в воззрениях с героем своей книги. Вольно или невольно это проскальзывает у него на протяжении всего повествования. И глава об «Инкогнито из Петербурга» — один из самых ярких примеров такого рода. Можно ли себе представить, чтобы Гайдай хоть на минуту воспринял бессмертную пьесу Гоголя в качестве произведения, от которого скорее хочется плакать, чем смеяться? Стал бы Леонид Иович экранизировать ее в подобном случае? В остроумнейшей комедии русского театра Фролов видит лишь «безобразия» — и в таком видении чувствуется тотальное несовпадение с отношением к жизни его прославленного однокурсника.
Владимир Набоков писал, что «Ревизор» — это «поэзия в действии»: «…под поэзией я понимаю тайны иррационального, познаваемые при помощи рациональной речи. Истинная поэзия такого рода вызывает не смех и не слезы, а сияющую улыбку беспредельного удовлетворения, блаженное мурлыканье, и писатель может гордиться собой, если он способен вызвать у своих читателей, или, точнее говоря, у кого-то из своих читателей, такую улыбку и такое мурлыканье» (перевод Е. Голышевой). Несомненно, Гайдай, судя по его вдумчивым экранизациям, был, в набоковской терминологии, «хорошим читателем». И, конечно, его восприятие «Ревизора» скорее совпадало с приведенными набоковскими словами, чем с тяжеловесной оценкой пьесы Иваном Дмитриевичем Фроловым.
Гайдай пытался возражать бывшему однокурснику:
«— Но ведь «Ревизор» — комедия, и форма у Гоголя комедийная…
— Форма комедийная, — соглашаюсь, — но гипертрофированная, предельно условная.
— Правильно. И вот эта особенность потребовала при постановке особого подхода к пьесе. Кому из рядовых зрителей интересны порядки при Николае Первом? Зритель обращается к искусству, чтобы понять свои проблемы, хотя бы косвенно, в сопоставлении… Разве не так?
— Согласен, — говорю.
— Но очень многое в пьесе Гоголя перекликается с нашими порядками, вернее, с беспорядками. Была возможность основное острие комедии направить на современность.
— Понимаю.
— Но в наше время такое скопище пороков и безобразий, как ты говоришь, не пустят на порог. Чтобы вся эта скверна была воспринята и дошла до цели, необходимо было замаскировать ее смехом, легким, может быть, беззаботным…
— Резонно.
— Поэтому я вынужден был кое-что расцветить, похохмить по пустякам… Чтобы было похоже на развлекательную комедию.
— Ну и как, помогло?
