Ступенька за ступенькой преодолел лестницу, долго, уперевшись башкой, толкал дверь…
Он полз по небу, ориентируясь только на запах бензина, оставленный милицейской машиной. Чуть было не захлебнулся в огромной луже, ставшей для него первым морем. Глотнул досыта грязи, но выплыл.
Его нос, словно щенячий, чувствовал в огромной толще мирового воздуха еле уловимый запах Вальки. Он медленно, но верно двигался по этой ниточке аромата и к концу своего путешествия был не отличим от маленькой грязной собачонки.
Его обнаружили возле двери отделения милиции, которое находилось ровно напротив яслей для сирот. Приблизительно в ста пятидесяти метрах. Сначала действительно приняли за шавку, обозвали даже Каштанкой, покликали Му-Му, а потом признали за ребенка.
Подполковник Ухов мучился в размышлениях о странном ночном происшествии, когда к нему в кабинет внесли грязнущего ребенка, которому возрасту от силы было месяцев восемь, но который глядел на него взором полководца, прошедшего три войны. Офицер вдруг встал из-за стола и бухнул по нему кулаком мощно.
– Да пошло все на х…! – вскричал он. – Да пусть она хоть самого Буденного дочь!..
Мальчишке кое-как утерли носовым платком лицо и отнесли в камеру, где содержалась Валентина Ласкина.
– Твой? – поинтересовались.
– Мой, – тотчас зарыдала женщина.
Прижала найденыша к груди, здесь и ребеночек подвывать стал.
Милицейские мужики, хоть и правленные преступным миром, сердца сохранили себе нежными, а потому некоторые прослезились умиленно, а другие удержались, пролившись слезами вовнутрь.
Так в отдельно взятом отделении московской милиции на некоторое время воцарилась идиллия.
В этом добром околотке Леонид последний раз в исступлении сосал Валькину грудь. Как будто предчувствовал, что последний раз…
Ее определили в больницу имени Кащенко, подполковника Ухова наградили выговором, а мальчишку назначили в специальное детское учреждение.
Уложенный в кровать между дауном и олигофреном, вдыхая запах застоявшихся испражнений, Леонид заплакал вновь.
Леонид Павлович Северцев потерял свою вторую женщину. А для его возраста это было чересчур.
На третий день могучего плача ему сделали укол, отчего зрение возвратилось к нормальному состоянию. Небо было опять высоко, а земная твердь рядом.
Он продолжал плакать, и длился его плач шесть лет и три месяца…
В ожидании Утякина Ангелина аж извелась вся. Хотела ему позвонить, да батарея на мобильном села, а зарядку забыла. Поискала телефон-автомат, но таковых в клинике не имелось.
И так и сяк пыталась развлекать себя, но телевизионные каналы были общедоступными и показывали одинаковую дрянь.
В отделении – ни души, даже поболтать не с кем. Только медсестра с мужицкой щетиной да ногой баскетболиста приносила ей всякие каши на воде. А ей мяса хотелось или рыбки.
Созрела идея.
– Милая девушка, – ласково пропела старуха, отодвигая от себя тарелку с овсяной кашей. – Ласточка моя!
Медсестра испуганно посмотрела на нее.
– Да ты не бойся! – Лебеда достала из-под матраца пачку долларов и отщипнула из нее одну купюру. – Сбегай, родная, в магазин! Колбаски прикупи, буженинки, хлебца свеженького… В общем, выбирай на свое усмотрение все, что хочешь. Ты что кушать любишь? Мы здесь с тобой пир устроим на славу!
Огромную девку от предложения шатнуло к стене.
– А что ты боишься? Разве мне запрещено кушать?
– Запрещено, – ответила медсестра басом, которому позавидовал бы сам Шаляпин.
«Не то что-то, – подумала Лебеда. – Басом говорит, нога баскетболиста, рост, да и щетина…»
– Ты, баба, случаем, не мужик? – в лоб поинтересовалась старуха.
На лице медсестры сквозь крем-пудру проступила краска страха, смешанная со смущением.
Она попятилась мелкими шажочками к двери, бормоча невнятное:
– Я… Во мне всегда… Я была мужчиной… Но всегда во мне женщина жила…
– Да ты не бойся, – ласково проговорила старуха. В голове Лебеды всплывала какая-то информация, спрятанная за ненадобностью куда-то глубоко в мозг. – Так ты что?.. – Старуха отчаянно напрягалась. – Ты этот, как его… Транссексуал? – вспомнила она наконец.
– Что вы! Нет! – пробасила медсестра и замахала руками.
– Нет?.. А кто?..
– Я лучше пойду…
Старуха ловко соскочила с кровати и ухватила медсестру за руку.
– Ну куда ты пойдешь?.. А кто ко мне в обед придет? Я уже к тебе привыкла!.. И вообще, мне все равно, кто ты, баба, мужик, трансвестит или еще кто там. Главное, чтобы человек хороший был!
– Я – женщина! – с гордостью сообщила медсестра.
Она неожиданно выпрямилась во весь рост, захлопала глазами, из которых блеснуло настоящее.
– И я – женщина! – улыбнулась Лебеда. – Сходишь в магазин?
– Вам нельзя!
– Плевать!.. Я всю жизнь делаю то, что нельзя!
– И мне нельзя…
– Тебе что, нельзя есть колбасу?.. Ты же молодая!
– Мне нельзя выходить на улицу… Я еще не адаптировалась.
– Ну нельзя так нельзя, – внезапно отступила старуха. – Тогда в кресло садись. Это тебе можно?
Медсестра кивнула. Прошла каланчой через всю палату и села в кресло нога на ногу.
– Чай будешь? – предложила старуха. – У меня хороший, с жасмином.
Медсестра кивнула.
– Тебя, кстати, как зовут?
