Богатый американец ему симпатизировал, и это было приятно. Ган уже начал привыкать и больше не чувствовал себя не в своей тарелке. Ему мистер Файерфилд тоже нравился, хотя тот был умен и вряд ли относился к нему как к равному. Ган даже немножко возгордился. Кто знает, к чему это может привести. Он может показать этому человеку множество приисков. Если он сделает все правильно, если найдет для американца реальное дело, какое он хочет, то, черт побери, и на самом деле может получить эту работу! Из того, что они видели, Байлен по рангу находился на самом дне. А вот Пилчард подойдет. Хорошо жить в городе. Он мог бы работать в Пилчарде. «Черт, к тому же есть еще и Питтсбург. Раньше выбора вообще не было». Его сломанный нос защекотал слабый аромат забрезжившей надежды, сладкий и неведомый.
Из боковых дверей кирпичного здания управления вышел молодой человек и не спеша направился к повозке. По лицу его блуждала ухмылка, как будто он только что услышал старый анекдот. Ронни Питерс. Ган несколько раз пересекался с ним во время перевозок. Противный конторский чиновник, пытающийся пробиться наверх.
– Здорово, Ган, – помахал рукой Ронни.
– Здорово, – откликнулся Ган, на всякий случай сунув руки в карманы.
Он следил за лицом парня, пытаясь догадаться об итогах встречи, но тот только почесал затылок и еще шире улыбнулся своей омерзительной улыбкой:
– Черт, а этот мужик мастак рассказывать всякие истории!
– Я поездил с ним немного, – кивнул Ган, гордясь таким знакомством. – У него их пруд пруди.
Ронни протянул руку через борт повозки и, подхватив сумку, поставил ее на землю, а потом полез за кожаным саквояжем.
– Эй, – окликнул его Ган, – это принадлежит мистеру Файерфилду!
– Я знаю. – Ронни поставил тяжелый саквояж на землю и потянулся за следующим. – Он сказал, чтобы я занес все это внутрь. – Он забрал остатки багажа и похлопал Гана по плечу. – А ты, приятель, теперь свободен, можешь ехать.
Из уст мальчишки это прозвучало оскорбительно и глупо. Ган откинулся на деревянную спинку сиденья и скрестил руки на груди:
– Нет. Я подожду мистера Файерфилда.
– С тобой все, приятель. Он сказал отослать тебя. Езжай своей дорогой.
Ган презрительно сплюнул на землю и ухмыльнулся:
– Ты, должно быть, неправильно понял. Мы с ним будем ездить еще по меньшей мере неделю. Наверное, он просто хочет заночевать в этом городе.
– Ты ему кто – мать родная? А расслышал я все правильно. – Ронни нахмурился. – Он сейчас курит дорогие сигары и прихлебывает скотч. Он сказал: «Не поеду я дальше на север. Какой смысл ехать дальше, когда уже нашел то, что нравится?» – Парень пытался подражать американскому акценту, но получалось у него отвратительно. Ронни просто сиял. – Нет, я ясно слышал каждое его слово. Этот малый разговаривал со мной как с приятелем. «Ронни, мальчик мой! – сказал он. – Принеси багаж и отошли этого бедолагу домой! – А потом добавил: – Клянусь, если я посижу в этой развалюхе еще хотя бы минуту, мои яйца не выдержат и треснут, как грецкие орехи!»
Ронни смеялся этой шутке до слез, потом вытер глаза, подхватил сумки и согнулся под их тяжестью.
Ган как будто проглотил что-то колючее, ободравшее горло. Желудок его тоскливо сжался.
– Он еще что-нибудь говорил?
Ронни задумался на минуту:
– Ах да, он сказал: «От вида этого уха у меня мурашки бегут по коже!» – Он снова поднял багаж. – Господи, закрой ты его как-нибудь, приятель. У всех мурашки по коже, кто на тебя смотрит.
Ган смотрел, как Ронни Питерс, покачиваясь, идет через улицу, следил за каждым движением, пока тот не скрылся в конторе. Слова эти причинили ему боль. Они снова и снова всплывали в памяти, раня. На секунду Гану показалось, что он все неправильно понял, и попробовал списать это на нахального молодого выскочку, но он был знаком с манерой разговора мистера Файерфилда и узнавал ее в каждом слове.
Наконец дверь конторы распахнулась. Послышался громкий смех, затем появились двое мужчин. Первым вышел мистер Бредли, за ним – мистер Файерфилд. Весь в белом, он обнимал нового приятеля за плечо. В углу его рта торчала толстая сигара, и, когда он говорил, виднелся ее промокший разбухший кончик. За ними показались еще двое мужчин, а в самом конце – Ронни.
Они свернули в направлении повозки, и Ган, облегченно вздохнув, собрался, как солдат, готовящийся отдать честь. Но затем вся группа повернула и перешла улицу в сторону пансиона, обратив на него не больше внимания, чем на пыль под ногами. Смех стих, но вспыхнул с новой силой, когда они туда вошли.
Его тут же обдало жаром. Воздух стал сухим и горячим, рот наполнился слюной. Ган смотрел на свою ногу, на красный от пыли ботинок, подошва которого с одной стороны была стерта за много лет. Рядом стояла деревянная нога – тонкая, твердая, уродливая, такая же бесполезная, как мертвое дерево, из которого она была сделана, и как человек, который теперь на ней ковылял.
