Симона молчала – пусть выговорится, это хоть как-то отвлечет его. Снова закрутила верньер настройки. И снова – они. Их правительство разыгрывало шикарное неведенье. Себастьян Неро – бизнесмен, конгрессмен, политикан, интриган, выдающийся ученый – оказался выгодным козлом отпущения. Космолетчики по сравнению с ним выглядели всего лишь мелкими козлятами. И все-таки фоны захлебывались, требуя для космических пиратов достойного конца: восстановить древний закон о смертных казнях, вот уже сто лет как преданный забвению на всей Земле, и выбросить их в Пространство. Без суда и следствия, как работорговцев, захваченных на месте преступления.
Все эти сообщения Симона прослушала спокойно – в голове не укладывалось, что сейчас возможно так – «без суда и следствия». Промелькнуло коротенькое сообщение о том, что Комитет космоса еще до предварительного разбора дела стюардессы Паолы Пинкстоун лишает ее права работать когда-либо в системе Комитета. И это было не страшно, – разумеется, частные компании наперебой начнут приглашать Паолу работать стюардессой на каком-нибудь межконтинентальном мобиле. Реклама!
Этого Симона переводить не стала – ведь она коротко, но довольно точно передала Митьке все, что произошло на станции, и ему была известна роль Паолы в том, что все вышло именно так.
Да Митька ее и не слушал. Сил не было. Он просто чуть покачивался, сидя на корточках над плоской коробочкой фона, одуревший от горя, непривычности собственных слез и бесконечной маеты холодного вечернего леса. Он вздрогнул, когда Симона схватила вдруг фон и поднесла к губам.
– Илья, – закричала она, – Илья, «Первая Козырева», Илья! А, черт… – И она заговорила, быстро называя какие-то цифры и буквы, – наверное, позывные. Фон замолчал, и вдруг сказал немного удивленным мужским голосом:
– Ага, нашлась.
– Ну что там, Илья? – спросила Симона и осторожно покосилась на Митьку – не сказал бы Холяев чего лишнего, мальчишке на сегодня и так хватило.
– Да ты что, передач не слышала? – сердито спросил голос из коробки.
– Нет, – коротко сказала Симона, потому что честно не могла бы сейчас повторить, о чем кричали дикторы за несколько минут до этого.
– Так вот, они не приземлились. – Холяев засопел. – Стартовали сразу за твоим грузовиком, и уже несколько часов петляют по самым невероятным орбитам. Я имею в виду ракету, взявшую на борт троицу с «Бригантины»! – почти закричал он.
– А экипаж этого «муравья»?.. – тихо спросила Симона.
– Аргентинцы. До сих пор ни в чем…
Фон опять захлебнулся помехами, издалека донеслось что-то похожее на «слушай…». Симона глянула на Митьку – как там он, можно ли еще слушать? И совсем рядом с собой увидела недоуменные, расширенные вечерней темнотой глаза мальчика.
– О чем они? – с тихим отчаяньем проговорил Митька. – О чем они все?..
Спал палаточный городок Митькиного школьного лагеря. Спал и Митька в самой крайней, Симониной палатке, с головой завернувшийся в летную куртку, подбитую мехом росомахи. Под головой у Симоны попискивал вечный ее переносный фон. Ракета с экипажем «Бригантины» все еще кружилась над Землей, и горластые представители мировой общественности хорошо поставленными голосами взывали к пресловутой демократии, требуя удовлетворить «волю народов всего мира»: не допустить на Землю космических пиратов, поправших, опозоривших, предавших, опустившихся, докатившихся и т. д. и т. п. Короче говоря – слишком много знавших. Старинный прием. Раньше это проходило как «убит при попытке к бегству». Но вот уже сто лет, как никого не убивали. Официально, во всяком случае. Автомобильная катастрофа, так кстати происшедшая вчера с мистером Себастьяном Неро, не вызвала ни соболезнований, ни подозрений. После первого сообщения об этом инциденте старались просто не упоминать.
Симона выключила фон. И не верилось, и было противно. Митька прав, о чем они все, если погиб такой человек, как его мама? А они – о чем угодно, только не об этом.
У нас – не так. О гибели Ираиды Васильевны – случайной и совсем не героической – сообщили все фоностанции Советского Союза.
Говорили очень хорошо – без ненужных славословий, тепло, по-человечески. И все-таки Митьке не нужно было всего этого слушать. Потому и пришлось увести его в лес и ждать, пока всё хоть немного уляжется, приутихнет.
Да вот – не утихало.
Симона вынула из-под головы руку – светящийся пятачок часов повис в темноте. Полночь. День, жуткий и нелепый, как пятый акт средневековой трагедии, миновал. Удивительно много влезло в этот проклятый день. И каждый раз, когда что-нибудь еще происходило, казалось: ну, это уж всё. На сегодня хватит.
И снова захлебывался фон, сообщая о чем-нибудь страшном.
