— Если бы у нас в доме была хотя бы одна целая чашка, — сообщил мне по секрету Алексис, — мы бы пригласили твоего дедушку на кофе. Мой папа очень хочет с ним познакомиться.
Я его заверила, что мой дедушка вообще не переживает из-за такой ерунды, как целые чашки, что у него самого в кабинете стоит большая чашка с отбитой ручкой, из которой он всегда пьет кофе. Другая, как он говорит, его не устраивает.
— Тогда я поговорю с моей матерью, — серьезно ответил Алексис.
Однако они не успели его пригласить — дедушка и отец Алексиса свели знакомство совсем в другом месте.
Море и небо перестали быть сами по себе. Они слились и нависли над городом, словно серая завеса, у которой нет ни конца ни края. Огромные волны разбивались о волнорез тысячами белоснежных брызг.
— Артеми сегодня не придет, — говорю я Мирто. Мы сидим рядышком на застекленной веранде и смотрим на пенящееся море. — Да и Нолис не придет, — продолжила я, глядя сквозь дождь, заливающий стекла окон.
Я подумала, что Никос напрасно ждет свою пачку из-под сигарет, и у меня против воли вырвалось:
— Жалко.
— Что жалко? — встрепенулась Мирто.
— Что не придут Нолис с Артеми.
— А меня не волну-у-у-е-е-ет, — пропела она. — Я скоро стану фалангисткой. А господин Каранасис сказал, что с этого момента нашими друзьями и братьями будут только другие фалангисты.
— И ты будешь любить этих, как ты там сказала, фалангистов больше, чем меня? — забеспокоилась я.
— Возмо-о-о-о-ожно-о-о-о-о, — пропела еще выше Мирто.
Дождь с силой ударил по крыше, молнии засверкали, опадая и теряясь в волнах, грозно пенящихся и ничем не напоминающих сонную лазурную гладь летнего моря в Ламагари.
— Смотри-ка, — вдруг привстала Мирто. — Кто-то бежит, там, посреди дождя.
Мальчик, завернутый в мешковину, бежал, шлепая по воде, к двери нашего дома. Кто же это мог быть, если не Нолис?! Не дожидаясь звонка в дверь, я ринулась вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Стаматина уже открыла ему и теперь стояла, крестясь. Но что было с Нолисом! Он промок до нитки. С него стекали просто реки воды. Только ботинки оставались сухими, потому что он снял их и всю дорогу прятал под мышкой.
— Лучше бы ты чуток поменьше выучил, — пробормотала Стаматина. — Подхватишь еще пневмонию, на горе своей несчастной матери.
Она отвела Нолиса в кухню и побежала за сухой одеждой, чтоб было в чем переждать, пока его сушится.
— Смотри, — прошептал Нолис, как только Стаматина вышла. — Ни одной капли дождя не попало.
И показывает мне пачку из-под сигарет, которую нам дал Никос.
К Никосу я пошла только на следующий день, хотя Нолис и настаивал, что я должна отнести ему сигареты как можно быстрее. Но дождь все лил, и с такими хлябями на улице я не могла сказать, что пойду за тетрадками. На следующее утро погода улучшилась, как будто на улицу вернулась весна. Я смотрела на море сквозь окно в классе: оно снова было голубым и спокойным, повсюду сновали лодки и кораблики. Мне казалось, что все, должно быть, уже и забыли о вчерашней буре. Но не Алексис. Он клевал носом над партой, и мне уже дважды пришлось толкнуть его локтем, чтобы он не заснул.
— Это из-за вчерашнего потопа, — сказал он мне на переменке. — Мы все глаз не сомкнули ночью. Коридор и переднюю залило водой, так мы ее вычерпывали всю ночь.
И снова я подумала, что не стану писателем, ведь это значит жить в доме, который уходит под землю на целых десять ступенек.
Как только уроки кончились, я помчалась «за тетрадями» в мелочную лавку киры Ангелики. Зашла в каморку — и застыла от ужаса. На стуле сидел какой-то человек с такими густыми усами, словно у него под носом была щетка.
— Большое спасибо, что не узнала, — засмеялся он, и я поняла, что это голос Никоса.
— Зачем тебе эти маскарадные усы? — удивилась я.
— А что, они мне не идут? — отшутился Никос.
Я никак не могла к нему привыкнуть; мне казалось, что я сижу рядом с незнакомцем.
Я отдала ему пачку сигарет, он достал бумажку, прочел, порвал на мелкие клочки и сжег. Когда я рассказала, что Нолис принес пачку прямо в бурю, он расстроился, я видела.
— Хочешь, подарю тебе клетку с канарейкой? — внезапно сменил он тему. — Кира Ангелика говорит, что они тебе нравятся.
— А что я дома скажу?
— Можешь сказать, что выиграла ее в шоколадной лотерее.
— А разве это не ложь? — спрашиваю, а у самой сердце стучит сильно-сильно.
Мне очень хотелось клетку с канарейкой.
Однако вот опять: лотерейные шоколадки мы покупаем вместе с Мирто и вместе их открываем, так что она точно мне скажет, что я сжульничала.
— Это ложь, ты права, — признал Никос, и мне показалось, он огорчился, что не может подарить мне канарейку.
