У Алтангэрэла была и ещё одна причина, чтобы не воспользоваться преимуществом сильной туркменской конницы. У Бургутбека было около трёх сотен всадников. Уже второй месяц хан не платил им жалованья. А если завтра туркменов станет в два раза меньше… Разве это будет плохо?
С молниями в глазах и пожаром в груди Бургутбек шёл по лагерю в ту сторону, где слышалось ржанье лошадей и мелькали люди в мохнатых бараньих шапках.
Да, конечно, какой я союзник? Я уже почти раб. С какой радостью я перерезал бы горло этому жирному ишаку! Но он прав. Возвращаться мне некуда. А так хочется!
Только здесь молодой туркмен понял, как он любит свои пески. Никто, кроме его соплеменников, не смог бы его понять. Понять, что радость и счастье рождаются в контрасте ощущений. Когда после нескольких дней скитания по пескам, с пересохшим горлом и песком в глазах въезжаешь в оазис, словно в рай! Где цветут яблони, воды сколько хочешь, а женщины настолько прекрасны, что… Да. Из – за женщины всё и случилось.
Подойдя к своим, Бургутбек остановился возле костра, над которым, издавая аппетитный аромат, жарилась туша барана. Пожилой туркмен с седой бородой в чёрной бараньей шапке, посмотрев на расстроенное лицо бека, усмехнулся:
– Что? Накормил тебя хан?
– Да, Атчапар – ака, накормил. Так накормил, что на неделю хватит! Как верблюду.
Старик повернул тушу барана другим боком и досадно поцокал языком.
– Эх, джигит! Заблудились мы все! Ты не думаешь? – Старик пошевелил палкой угли. – Ведь посмотри, что получается! Эти корейцы монгольское ярмо с себя скинуть хотят. Камень этот священный свой на родину везут, чтобы дух народу поднять! А мы?! – Затушив вспыхнувший конец палки о землю, старик уселся на камень. – Мы их тут резать собрались! Ты забыл, как мы сами за свою свободу с монголами бились? Отцы наши, деды! Уходили в горы, потом снова на них нападали, чтобы землю свою освободить! А теперь?! Эх, Бургут, Бургут! Я ведь тебя с детства знаю. На коне учил ездить. Не такой ты был!
Бургутбек опустошённым взглядом смотрел на огонь.
– Да. Ты прав, Атчапар – ака.
Оглянувшись на виднеющийся вдали шатёр, молодой туркмен перевёл взгляд на лагерь своих джигитов. Кто – то возился у костра, готовил еду. Кто – то чистил и точил оружие. Кто – то, собрав вокруг себя небольшую группу, рассказывал что – то смешное, и все смеялись. А где-то чуть подальше кто – то пел. Пел старую туркменскую песню о ручейке, о девушке с длинными косичками…
Бургутбек тихо вздохнул. Он подумал, что кого – то из них он сейчас видит живым в последний раз. И многие из них так никогда и не увидят свои аулы.
Бек подошёл к жарившейся бараньей туше, отрезал ножом кусок дымящегося мяса и принялся механически его жевать, упершись пустым взглядом в раскалённые угли костра.
Мясо было ещё жестким, и молодые зубы, двигаясь в размеренном ритме, едва справлялись с ним. Но вдруг они заработали быстрее, ещё быстрее… В глазах молодого бека заиграли отражающиеся огоньки костра. Наконец он проглотил побеждённый кусок и резко обернулся.
– А что, Атчапар – ака? Может, ещё не поздно уйти? Вот только куда? Ведь некуда!
– Как некуда?! Что ты говоришь?! – Старик вскочил с камня. – Ладно, домой нам пока ещё нельзя. Но земля большая. Отсюда на запад, через Китай, в Кандагар, Самарканд. Да хоть в Персию! Как Джэлаль – эд – Дин![27] Ему ведь было не больше, чем тебе сейчас! К нему тогда много отчаянных джигитов примкнуло. И сейчас таких немало найдётся. Так что… Может, ещё… открутим хвост этому ишаку?
Старик посмотрел в сторону шатра.
