Она выглядела, как балерина, говорила, как балерина, и причесывалась, как балерина: к гладко зачесанным назад черным волосам прикалывала огромный шиньон. На ней было развевающееся черное шифоновое платье поверх черного трико, а поверх платья — болеро из леопардовых шкур. Ее муж Джордж был спокойный мускулистый мужчина с бледным лицом, неестественно черными волосами и неестественно яркими губами, цвета запекшейся крови. Впрочем, и она была под стать ему: ее рот был, как алая рана, а глаза, как угольки от костра в бледном сдобном тесте лица. Две пары черных глаз ощупали меня и затем Криса.
— Вы тоже танцуете? — спросили они моего брата. Интересно, они всегда говорят в один голос?
— Нет, я не танцую, — ответил Крис, смутившись.
— Ах, как жаль, — с сожалением вздохнула мадам. — Вы двое составили бы прекрасную пару на сцене. Народ валом валил бы посмотреть на эту красоту, которой обладаете вы и ваша сестра.
Она посмотрела вниз на маленькую Кэрри, испуганно прижавшуюся к моей руке, и, по-видимому, решила ее игнорировать.
— Крис хочет стать врачом, — объяснил доктор Пол.
— Ха! — насмешливо выдохнула она, словно Криса здесь не было, или он внезапно лишился чувств и не мог слышать.
И оба они обратили свои эбеновые глазки ко мне, сконцентрировавшись с такой силой, что мне стало неловко, и я покраснела.
— Вы учились тэнцевать? (Она произносила «тэнцевать», словно там было «э»).
— Да, — тихо ответила я.
— В каком возрасте начали?
— Мне было четыре года.
— А сейчас вам?…
— В апреле будет шестнадцать.
— Хорошо. Очень, очень хорошо. — Она соединила ладони своих длинных костистых рук. — Одиннадцать лет профессиональной подготовки. В каком возрасте вы встали на пуанты?
— В двенадцать лет.
— Удивительно! — вскричала она. — Я никогда не ставлю девочек на пуанты раньше тринадцати, если только они не отличны.
Она с подозрением нахмурилась.
— Вы отличны, или вы посредственны?
— Не знаю.
— Вы хотите сказать, что вам никто не говорил?
— Никто.
— Тогда вы, должно быть, только посредственны. Она кивнула, повернулась к мужу и величественно помахала рукой, отпуская нас.
— Подождите минутку! — взорвался Крис, покрасневший и очень рассерженный. — Сегодня на сцене нет ни одной балерины, которая могла бы сравниться с Кэти! Ни одной! Эта девушка, которая танцует Клару, главную партию, иногда она совершенно не попадает в такт музыки, Кэти же очень точно слышит музыку, у нее абсолютный слух. Даже если она танцует под одну и ту же мелодию, она всякий раз немного изменяет свой танец, никогда не повторяется, импровизирует, стараясь сделать его лучше, красивее, трогательнее. Найти такую балерину, как Кэти — счастье для вашей труппы!
Они покосились на него, подчеркивая неуместную горячность его сообщения.
— Вы такой авторитет в области балета? — спросила она с некоторым презрением. — Вы знаете, как отличить одаренного танцовщика от посредственного?
Крис стоял, словно вросши ногами в пол, как во сне, он заговорил голосом, внезапно охрипшим от обуревавших его чувств:
— Я знаю лишь то, что я видел, а еще — какие чувства Кэти пробуждает во мне своим танцем. Я знаю, что когда начинает звучать музыка, и она начинает двигаться в такт ей, мое сердце останавливается, а когда ее танец кончается, я знаю, что жить не страшно, потому что такая красота есть на свете. Она не просто танцует какую-то партию, она перевоплощается в свою героиню, она заставляет поверить в это перевоплощение, потому что верит сама, и в вашей труппе нет ни одной девушки, которая тронула бы мое сердце, заставила бы его трепетать и сжиматься. Так что давайте, не принимайте ее, другая труппа только выиграет от вашей глупости.
Угольные глазки мадам долго и пронзительно глядели на Криса, столь же долгим был взгляд нашего доктора. Затем мадам Розенкова медленно повернулась ко мне, и я была оценена, взвешена и измерена буквально с ног до головы.
— Завтра, ровно в час. Я назначаю вам просмотр в моей студии.
Это была не просьба, а команда, которую нельзя не выполнить, и почему-то, хотя я должна бы быть счастлива, я рассердилась.
— Завтра слишком рано, — сказала я. — У меня нет ни костюма, ни трико, ни пуантов.
Все эти вещи остались на чердаке Фоксворт Холла.
— Пустяки, — сказала она, сопроводив слово презрительным волнообразным жестом своей точеной руки. — Подберем все, что нужно, приходите и не опаздывайте, мы требуем от наших танцоров дисциплины во всем.
И с королевским жестом она грациозно выплыла вон в сопровождении своего мужа, оставив меня в совершенном ошеломлении, без слов и с открытым ртом. Я поймала на себе изучающий взгляд одного из танцовщиков, который, должно быть, слышал каждое слово нашего разговора. Его черные глаза светились восхищением и интересом.
— Гордись, Кэтрин, — сказал он мне. — Как правило, у них с Джорджем добиваются просмотра месяцами, а то и годами!
Вечером я плакала в объятиях Криса.
