Картошечка еще доспевала в автоклаве, а на столе уже выстроились тарелки с твердыми кругляшами копченой колбасы и нежно–розовыми ломтями ветчины. В двух глубоких тарелках влажно поблескивали выуженные из трехлитровых банок огурцы и помидоры. Правильные огурцы, не более 8–10 см длиной, пупырчатые, такие во рту раскалываются, как орех, и до неприличия аппетитно хрустят на зубах, и помидоры тоже правильные, не из перезревших, кожа на которых слезает, как с магаданского шахтера на черноморском пляже, на тарелке они расплываются, а при попытке укусить — брызжут во все стороны семечками и соком. Помидорчики, что лежали на нашем столе были чуть–чуть недозревшими, тверденькими, и листочек вон к одному прилип черносмородинный, значит засол оптимальный. Это, должно быть, Владимировна постаралась. В двух маленьких салатницах небольшими кучками возвышался семислойный салат, с орехами, свеклой и чесноком. Я его, в общем–то, не очень уважаю, а вот Серега от него без ума, очень замечательно, говорит, влияет на различные возможности организма. Серега у нас, как самый домовитый хозяин, притащил свежие помидоры, редиску и салат, выращенные в своем чудо–парнике. Он у него стеклянный, с паровым отоплением, работал Сергей над ним чуть ли не всю позапрошлую осень, зато ест витамины теперь без малого круглый год. Веточки укропа, с капельками росы на иссиня–зеленых иголочках, тоже, наверняка, оттуда.
Поскольку я с некоторых пор одинок, как лермонтовский парус, мне простителен более скромный вклад в пищевое разнообразие. Я выставил на стол банку маринованных боровичков, прошлым августом собранных в окрестных лесах, достал вакуумную упаковку консервированной селедки, несколько яблок и апельсинов. Над столом уже плыл аромат, живо заставляющий вспомнить институт и кафедру физиологии с Павловскими собачками. А время то обеденное, 2 часа. Ну и приготовления, слава Богу, последние. Марина Владимировна сосредоточенно нарезала хлеб и, улыбаясь, прислушивалась к пикировке Гоши и Сергея.
— Хиру–у–рги. Художник — от слова «худо», а хирург — от слова…
— Ладно, вы тоже, специалисты, научи обезьяну вашу трубку пихать, тот же анестезиолог будет.
— Ха, а вы? Соединят пищевод с прямой кишкой, и пишут потом с умным видом: «прогноз заболевания крайне неблагоприятный.»
— А вы только и умеете плюсики в ваших листах ставить. Пукнул больной — вы плюсик, еще пукнул — еще плюсик, интенсивное наблюдение, блин.
— Между прочем, — включился я, поддерживая Серегу, — раньше врачи делились на три категории — «физики» — это нынешние терапевты, и все те, кто от них отпочковался, вроде бы «фармакологи», точно не помню, это те, из кого получились аптекари, и, совершенно точно помню — «хирурги», которые были низшей категорией, особо нигде не обучались, и вербовались они из людей, привычных к виду крови — цирюльников, и, как ни печально, Гошенька, палачей.
— А вы…, — задохнулся от возмущения Гоша.
— Мы, — торжественно провозгласил я, — единственные из врачей, сохранившие крупицы знаний по медицине.
— Всё, всё, победили они вас, Игорь Петрович, засмеялась рыжеволосая Инна.
Стол был уже накрыт, мои грибы нашли себе достойное место между адыгейским сыром и шпротами, селёдка покрылась колечками лука, и мы начали рассаживаться на стулья и винтовых табуретках, экспроприированных из перевязочных, вокруг узкого стола. Пришли Катька, наша санитарка, заведующий хирургией, седоволосый усатый дядька, прилетела с приема, запыхавшись, гинеколог. Николаевна на наши посиделки не ходит, а сестрица моя при деле — за больными бдит. После того как явилась последняя медсестра из оперблока, полная, но чрезвычайно подвижная Виктория Степановна, мы закрыли дверь на защелку.
— Ну, ребята, — торжественно провозгласил заведующий, — за нас! Периодически мы все оказываемся в дерьме, избежать этого невозможно, так выпьем же за то, что бы ситуация эта наступала, хотя бы, как можно реже.
Мы едва успели ополовинить пластиковые стаканчики с «Гусарской», как в дверь постучали.
— Кого там ещё не лёгкая? — вопросительно поднял бровь Семеныч.
Поскольку ближе всех сидела Инка, она крутнулась на стуле, слегка приоткрыла дверь, и, изогнувшись, как кошка, проскочила в образовавшуюся узкую щель. Через пару секунд она вернулась таким же образом.
— Дмитрий Олегович, вас там Николаевна.
Дожевывая колбасу, я выскочил из ординаторской, но по виду Николаевны, стоявшей со спокойным выражением лица, понял, что в отделение пока всё нормально.
— Дмитрий Олегович, — таинственно прошептала она, — к вам там этот, Бастырев, с пакетом.
— Ага, спасибо, Николаевна. Может вы к нам? — предложил ей я, кивнув в сторону ординаторской.
— Нет–нет–нет, — замахала она руками, — мне ещё писать отчет надо, спасибо.
