Посчитав, по–видимому, что враги запуганы и деморализованы, прокурор — Конан решил, что пора выбираться на свободу. Победно рыча, он соскочил с кровати, но, поскользнувшись в луже разлитого содержимого бутылки, неуклюже шмякнулся на живот, хорошо еще, лицом не в осколки. Я моментально очутился у него на спине, но, по–змеиному извернувшись, и опрокинув при этом прикроватную тумбочку, «Конан» ловко саданул мне в левую скулу, да так, что я кубарем слетел с него, очутившись в углу палаты. Безумец же встал на четвереньки, нашарил возле себя полуторалитровую бутылку с минеральной водой, и, жутко оскалившись, швырнул в меня. Я, может быть, и увернулся бы, но после классического хука еще толком не пришел в себя, да и пространство для маневра совсем не было, так что получил торцом бутылки точнехонько в лоб, неплотно завернутая пробка соскочила, и, весело зашипев, «глотки здоровья» устремились на мой и без того не слишком сухой костюм. Ладно, хоть так — дальше, возле ножки кровати, лежала очень симпатичная розочка из разбитого флакона, и я уже реально ощутил ее остро зазубренные лезвия у себя в горле. Но, снова решив, что мне достаточно и того, что я уже получил, прокурор счел меня недееспособным противником, и, пробуксовав по увеличившейся луже правой коленкой, прямо с низкого старта рванул из палаты в коридор, откуда снова раздался визг Людочки — Конан–варвар неудержимо рвался к свободе. Запутавшись в расположении наших комнат, вначале он метнулся в подсобку, но быстро сориентировался и бросился к выходу из отделения. Я с ужасом подумал, что сейчас он выбежит по лестнице на улицу, а там, с его прытью, мы его вряд ли возьмем. Уйдет в леса, и будет там партизанить, весело хихикая. Но, к счастью, тут в отделение влетел поднятый санитаркой Семеныч, вдали за его спиной маячили еще люди, и хотя, вздумай псих пробиваться, всех их, за исключением Семеныча, он разметал бы, как кучу соломы, перед лицом превосходящих сил противника он решил отступить. Подходящим местом для отступления ему показалось как раз процедурная, по–видимому, ему глянулась обитая железом дверь. Прошлепав по полу босыми ногами, он скрылся за ней, однако сразу снова появился, держа в руках несколько туго набитых пакетов. Сначала я не сообразил, что это, однако потом вспомнил, что часть гуманитарки Николаевна перетащила именно сюда, и это, должно быть, натронная известь для наркозных аппаратов. Широко размахнувшись, прокурор запустил первый пакет в Семеныча. Тот от неожиданности не успел уклониться, пакет шмякнулся ему прямо в грудь и лопнул, сотни сероватых гранул запрыгали по полу. Второй пакет снова полетел в Семеныча, третий — в меня, но от них мы уже увернулись. Видя, что противнику нельзя нанести существенный урон, держать его на расстоянии (мы медленно приближались с двух сторон, причем я успел схватить подушку для отражения метательных снарядов) тоже не получается. Конан решил запереться в ближайшем замке и поднять мост. Что он и сделал, прыгнув в комнату и захлопнув за собой дверь. «Закроет дверь на замок изнутри — все, его тогда только автогеном оттуда вырежешь» — с отчаянием подумал я, но, к счастью, настолько хорошо больной не соображал. Он действовал проще — что–то с грохотом и звоном обрушилось за дверью.
— Холодильником, гад, забаррикадировался, — прохрипел Семеныч.
Мы навалились на дверь, она немного приоткрылась. Заглянув в щель, я увидел, что прокурор стоит возле открытого окна, и мысленно возблагодарил Бога и начальство за поставленные на окна решетки. Ежели б не они — прокурор запросто мог упорхнуть из окна, аки ясный сокол. Однако его неудержимо влекло к себе бомбометание. С воплями: «Фашисты! Сволочи! Получите, гады!», он просовывал руку в одно из колец, методично бросая во что–то в низу все те же пакеты с известью, а также бутылки с инфузионными растворами. По–видимому, пойдя учиться когда–то на юридический, он загубил в себе олимпийского чемпиона по метанию чего–нибудь. Не уверен, правда, что есть такая олимпийская дисциплина: «метание бутылок с глюкозой в персонал больницы», но шансы на победу в нем у него были явно. С улицы доносился отборный мат шоферов «Скорой помощи», вперемешку со звоном бьющегося стекла. Хорошо хоть, свою позицию с тыла несостоявшейся олимпионик полагал абсолютно неприступной, а то ведь ему достаточно было стать у двери, вооружившись чем–нибудь потяжелее, и тюкать нас, как Леонид — персов в Фермопилах.
