Ева отогнула край паутины, чувствуя, как уже слившаяся плоть холодеет под пальцами. Наспех сплела бесформенный ком и вложила его в рану, распределив пальцами по всей ее длине. Кровь не била, даже не пульсировала. Ева сглотнула. Мертвая?
Кот будто услышал ее мысли - прильнул полосатым ухом к груди кошки, зажмурился.
— Дышит.
Ева выдохнула и продолжила. Накрыла паутиной, оставив снаружи кончик полотна внутри, укрепила ее, зацепила по-новой.
— Держите ее, — осторожно позвала, грея пальцы дыханием. Кот положил руки рядом с краями раны. И Ева потянула за нить паутины, собирая под ней плоть край к краю, кот помогал, подтягивая посильнее, но очень аккуратно, словно боялся навредить.
— Сухожилие зашить сможешь? — бросил он, убирая руки и поднимая острый нож Люции.
— Смогу, если подержите, — Ева кивнула. Нет, она никогда в жизни этого не делала, но ведь могла же. Научится. Справится. Спасет милую кошку. Ей так хотелось в это верить.
— Я подержу, — отозвалась Люция, отпуская Химари.
Ева кивнула. И пока кот возился со сломанной ключицей Химари, они управились с голенью кошки, задетое сухожилие поддалось с одиннадцатой попытки, и то после того, как Люция разрезала рану нагретым ножом сильнее.
Плечо кошки было залатать еще проще, ухо решили оставить сломанным.
Пока кот скрупулезно возился иглами в ране от алебарды на плече Химари, Люция растирала спиртом ледяные подушечки кошкиных лап и посильнее кутала их в полах шатра. Ева осматривала Химари, тонкими пальцами тщательно прощупывая каждый сантиметр бледного тела. Даже осмелилась разбинтовать кошкину грудь и проверить ребра.
Как же было стыдно. Ведь это из-за нее кошка с наливающимися синяками и рваными ранами лежала полумертвая в лесу. Ведь можно было этого избежать! Ева хотела думать, что это можно было предотвратить, но боялась узнать наверняка. Паутина безошибочно скажет, должно ли это было быть в кошкиной жизни или нет. Но что, если должно? Что, если она обязана была пожертвовать собой? Что, если она должна была умереть, а их жалкие потуги продлят ее мучения, от силы, на пару дней?
— Латай, — дал отмашку кот, убирая окровавленные руки и вытирая их о снег.
Заплетая ключицу, Ева чувствовала сквозь паутину, что та закреплена сломанными иглами.
— Я оставлю дырку, чтобы их вытащить можно было, — Ева вытерла испарину со лба. Ее едва ли хватит на эту рану, паутина скользила с пальцев так медленно и мучительно больно.
— Нет, она все равно не зарастет, — кот бережно сложил иглы в мешочек и бросил у огня, к ножам.
Ева послушалась. Ее тошнило, но рвать было нечем, то были просто бесполезные позывы желудка хоть как-то обратить на себя внимание. Он говорил, что сама Ева сокращает свою жизнь. Ну и пусть. Так тому и быть. Заслужила. Годом меньше, годом больше — никакой разницы, если кошка может выжить.
Паутина плелась с кровью, розовая, блестящая, влажная. Ева закашлялась. От боли на глаза навернулись слезы.
Кот обхватил ее ладонями за плечи. Ева хотела было вырваться - он скажет, чтобы она перестала. Непременно скажет! Но она обязана спасти кошку. Обязана!
— Держись, — только и отозвался он тихо-тихо.
И Ева плела, соединяя пульсирующими пальцами паутину и кошкину кожу. Пачкаясь в собственной крови, едва сдерживая рвоту, заставляя себя тянуть нить сантиметр за сантиметром. Даже если хотелось кричать, даже если становилось невыносимо холодно.
— Все, хватит, — он крепко сжал ее запястья и сложил пальцы в кулаки, силой оборвав алые нити.
Еве хотелось орать. Так не должно быть! Если — «хватит», значит, кошка мертва. Так не должно быть! Так нельзя!
Кот потряс ее за плечи и крепко обнял, не давая вырваться и даже пошевелиться. Паучонок рыдала, вцепившись в мокрый от пота ворот его кимоно. Выла, видя, как Люция поднимает полотно шатра и укрывает им кошку, подтыкает под нее. Вот, сейчас она накроет ее голову краем ткани, и все будет кончено. Все будет зря. Но Люция села рядом с кошкой и подняла с земли нож. Ева от ужаса дернулась, почувствовав, как по спине пополз липкий ледяной пот. Фурия поднесла лезвие к кошачьему носу Химари, и Ева заметила, как по нему медленно пополз туман. А на шее пульсировала, медленно-медленно, слабо и едва различимо, вена. Живая.
Ева позволила себя на миг закрыть глаза и не заметила, как провалилась в спасительный сон.
— Как тебя зовут? — Люция смотрела, как неизвестный ей мужчина бережно укладывает Еву и укрывает своим кимоно.
— Хайме, — отозвался он, усаживаясь в свете костра, и стал раздеваться.
Люция пожевала губами, но больше ничего спросить не решалась. Она мало знала о кошкиной семье, а по телу кота не могла определить его возраст, незнакомец мог оказаться равно как мужем, так и сыном, и братом, и просто другом. И это незнание грызло изнутри, она так и не узнала совершенно ничего о женщине, так любезно и по-человечески помогавшей ей практически во всем. И, быть может, никогда не узнает, если Химари умрет.
