Вожатая Лена умеет находить контакт с подростками. И со всеми ребятами из отряда у нее замечательные отношения, только вот Лерка остается «темной лошадкой». Что творится у этого мальчишки внутри?
С босыми ногами становиться в строй не разрешают. И когда горнисты созывают всех на линейку, он вытаскивает из-под вешалки новые калоши. Эти калоши дал ему Николка Морозиков. А Николке дали их дома — на тот случай, если будут дожди и холод. Но дождей нет, и солнце каждый день сияет над озером изо всех сил.
Калоши хлюпают на босых ногах, шлепают резиновыми пятками по песку, и песок взрывается под ними маленькими фонтанчиками. Сначала это интересно, а потом надоедает.
Все остальное время он ходит босиком. Не в калошах же ходить! А сандалии утонули в озере. Это случилось на рыбалке. Их унесла с причального плотика шипучая волна, которую подняла шальная моторка. А он и не огорчился. Просто сразу же забыл о потере. Все равно эти новые желтые сандалии были совершенно лишними на его ногах — изрезанных осокой, перемазанных до колен глиной, облепленных темными полосками сырых травинок…
Он любит бродить у воды. И за это ему попадает. На вечерней линейке старшая вожатая Инна Семеновна говорит громким круглым голосом:
— Сакурин Валерий… Ну-ка, выйди из строя! Вот, полюбуйтесь! Во время тихого часа опять не спал, а ходил по берегу. Из-за него пятый отряд опять не удержался на своем четвертом месте по дисциплине, съехал на шестое.
Он послушно шагает вперед, и калоши хлопают громко и отчетливо.
Отрядная вожатая Лена украдкой вздыхает. Ей становится жаль его. И еще беспокоит мысль: «Вдруг решит, что это я на него пожаловалась!»
Он стоит и молчит, опустив стриженую голову. Месяц назад его остригли под машинку, но теперь волосы отросли и покрыли голову темным ежиком. Они короткие и жесткие, как на зубной щетке. Такого уж не погладишь по голове.
Но его и не гладят.
— До каких пор это будет продолжаться? — спрашивает Инна Семеновна.
Он стоит и думает о своем. Совсем о другом. И шевелит острой коленкой с прилипшим листиком травы. Лист неровный, с пятью длинными зубцами. Словно кто-то очень маленький шлепнул по коленке растопыренной зеленой ладошкой.
Инна Семеновна начинает нервничать.
— Ты ответишь хоть что-нибудь?
Лена знает, что он не ответит. Потому что считает разговор пустым. Он вообще не любит говорить много слов, Лена убедилась. Но она не вмешивается. Отрядной вожатой нельзя вмешиваться, когда старшая вожатая воспитывает мальчишку. Да и что тут скажешь?
— Валерий!
Лена сдерживает досадливую усмешку. Ну какой же он Валерий! Маленький, остроплечий, в мятой рубашонке из розового с черными полосочками ситца, в таких же штанишках, пристегнутых к рубашке белыми пуговицами. Одна пуговица недавно оторвалась, но он отыскал другую — большую, из красного стекла. Наверное, от женского халата. Он прикрепил ее медной проволокой, и теперь эта пуговица горит на правой стороне живота, как предупредительный сигнал. Только непонятно, о какой опасности предупреждает. Может быть, о том, что ее хозяин опять сбежит на озеро?..
— Ты понял наконец, что нельзя нарушать дисциплину? — устало говорит Инна Семеновна. И ждет. А он думает о своем и чуть-чуть шевелит круглой головой на тоненькой шее. И если очень захотеть, то можно принять это шевеление за утвердительный кивок: да, понял, что нельзя нарушать дисциплину…
Инна Семеновна вздыхает:
— Становись в строй.
Он послушно шагает назад, и калоши снова бьют подошвами по песку: шлеп-шлеп.
Сосед Санька Щетинников улыбается и что-то ему говорит. Потом показывает кончик языка. А он не смеется. Он тихо отвечает и смотрит на Саньку темно-коричневыми глазами.
«Серьезные у него глаза, — думает Лена. — Слишком серьезные… Но все равно, какой же он Валерий?»
Он просто Лерка. Все его так и зовут.
С Леркой Лена познакомилась в первую же минуту, как только оказалась в «Искорке». У распахнутой лагерной калитки на широкой скамье сидел, скрестив ноги, худой темноглазый мальчишка. Пятна высохшей глины лежали на коричневых ногах светло-серыми заплатами. На коленях мальчишка держал громадный кухонный нож, широкий и блестящий, как серебряная рыба. Наверное, этот нож долго-долго драили песком.
«Турчонок», — усмехнулась про себя Лена и подумала, что не хватает мальчишке только большого тюрбана. А так совсем как маленький янычар: ноги сложил калачом, на коленях ятаган, а ситцевый костюмчик похож на коротенький полосатый халат.
И лицо у мальчишки серьезное и невозмутимое.
Он чуть наклонил голову и осторожно пробовал пальцем, хорошо ли отточено его оружие.
— Здравствуй, — сказала Лена.
— Здрасьте, — сказал он. Спустил ноги, отложил тесак и взглянул на Лену. Смотрел он внимательно, неулыбчиво, но ничего больше не говорил.
И Лене стало неловко от долгого молчания.
— Ты дежурный, что ли? — Она знала, что у входа в лагерь полагается быть дежурному.
— Нет, — сказал он.
— А где дежурный?
— Их два. За изолентой пошли.
— За чем?
— За лентой для изоляции, — отчетливо повторил мальчишка, и в глазах у него проскользнуло сердитое удивление. Наверное, подумал: «Такая большая, а не знает простых вещей».
— Хороши дежурные, — хмыкнула Лена. — Бегают за лентой какой-то…
— Я-то здесь, — коротко сказал мальчишка.
