Лермонтов полностью

«Надо вам сказать, – писал Михаил Юрьевич М.А.Лопухиной в конце 1838 года, – что я… пустился в большой свет. В течение месяца на меня была мода, меня буквально рвали друг у друга. Это, по крайней мере, откровенно. Все эти люди, которых я поносил в своих стихах, стараются льстить мне. Самые хорошенькие женщины выпрашивают у меня стихов и хвастаются ими как триумфом… Я возбуждаю любопытство, предо мной заискивают, меня всюду приглашают, а я и вида не подаю, что хочу этого; дамы, желающие, чтобы в их салонах собирались замечательные люди, хотят, чтобы я бывал у них, потому что я ведь тоже лев, да! я, ваш Мишель, добрый малый, у которого вы и не подозревали гривы…»

Было бы явной натяжкой предполагать, что Михаил Юрьевич тяготится своим новым положением, положением человека, оказавшегося предметом общественного внимания, восхищения, любопытства, зависти, словом, всего, что неизбежно сопутствует успеху. И тем не менее: из испытания славой, как свидетельствует Александр Васильевич Дружинин, друг и сподвижник молодого Льва Толстого, он вышел с честью:

«Когда быстрая и ранняя литературная слава озарила голову кавказского изгнанника, наш поэт принял ее так, как принимают славу писатели, завоевавшие ее десятками трудовых лет и подготовленные к знаменитости. Вспомним, что Байрон, идол юноши Лермонтова, возился со своей известностью как мальчик, обходился со своими сверстниками как турецкий паша, имел сотни литературных ссор и вдобавок еще почти стыдился звания литератора. Ничего подобного не позволил себе Лермонтов даже в ту пору, когда вся грамотная Россия повторяла его имя. Для этого насмешливого и капризного офицера, еще недавно отличавшегося на юнкерских попойках или кавалерийских маневрах… мир искусства был святыней и цитаделью, куда не давалось доступа ничему недостойному. Гордо, стыдливо и благородно совершил он свой краткий путь среди деятелей русской литературы».

Тут все точно, кроме одного требующего уточнения момента: Дружинин смотрит на Лермонтова из года сорокового; к этой поре Михаил Юрьевич уже освоился со своей «знаменитостью»; не то было в 1838-м, когда он только-только начинал привыкать к «публичности». Ну как устоишь, если о тебе говорят, если знакомства с тобой добиваются? Хозяйка красной гостиной, самого престижного литературного салона в Петербурге, Софья Карамзина настолько увлечена Лермонтовым, что Елизавета Алексеевна начинает не на шутку побаиваться, что ее Мишеньку «женят». Поскольку именно здесь, у Карамзиных, Лермонтова произвели в триумфаторы, задержимся чуть подольше в их уютной гостиной. Она называлась красной, потому что была обставлена старой, с выцветшей красной обивкой, однако ж покойной и красивой мягкой мебелью.[38] Особых приемных дней не было, принимали каждый вечер: в будни человек восемь-пятнадцать, по воскресеньям до шестидесяти. Принимали не только литераторов, но и всех желающих: дипломатов, вельмож, светских львов и львиц, если у тех заводились литературные интересы. Чтобы позволить себе столь широкое гостеприимство, Карамзины, люди небогатые, ввели постоянное меню: очень крепкий чай, самые свежие сливки и тоненькие тартинки со сливочным маслом; тартинки тут же, сидя у самовара, изготовляла Софья Николаевна, и все гости, включая вельмож и дипломатов, находили, что нет ничего вкуснее крепкого чая со сливками, если его подают за столом, на который уютно и патриархально падает свет старомодной масляной лампы, тоже, как и мебель, купленной когда-то самим Николаем Михайловичем. У большинства мемуаристов, тех, кто захаживал к Карамзиным, сохранились идиллические воспоминания о литературных чаепитиях в красной гостиной. Но самый высокий тон задала Евдокия Ростопчина: