Лермонтов полностью

Стараниями Граббе за участие в летней экспедиции Лермонтов, как и рассчитывали его друзья, был представлен к награде. Осенью, после окончания военных действий, генерал Галафеев подал рапорт, где к наградному списку прилагалась просьба перевести Лермонтова в гвардию тем же чином. В дополнение к галафеевскому рапорту князь Голицын, командующий кавалерией, подал свой, в котором просил о награждении отважного поручика золотой саблей «За храбрость».

Существует, впрочем, и еще одно, правда косвенное, свидетельство, слегка приоткрывающее истинное отношение Лермонтова и к своим военным «подвигам», и к проблеме «завоеваний». Я имею в виду запись в дневнике Юрия Самарина, сделанную 31 июля 1841 года, сразу же по получении известия о том, что Лермонтов убит на дуэли Н.С.Мартыновым. Вспоминая свою встречу с поэтом весной 1840 года и как бы прорываясь сквозь первое, не слишком приязненное впечатление, описанное в письме к Ивану Гагарину, фрагмент из которого я уже цитировала, Ю.Ф.Самарин пишет: «Мы долго разговаривали… Он показывал мне свои рисунки. Воспоминания Кавказа его оживили. Помню его поэтический рассказ о деле с горцами, где ранен Трубецкой… Его голос дрожал, он был готов прослезиться. Потом ему стало стыдно, и он, думая уничтожить первое впечатление, пустился толковать, почему он был растроган, сваливая все на нервы, расстроенные летним жаром. В этом разговоре он был виден весь».

Уточняю: не весь. Рассказывая Самарину о деле с горцами, где был ранен Сергей Трубецкой, Лермонтов ничего не сказал собеседнику про самое больное – про смерть переведенного на Кавказ из Сибири декабриста Владимира Николаевича Лихарева, с которым подружился осенью 1840-го. Очевидец свидетельствует: «Сражение подходило к концу; оба приятеля (то есть Лермонтов и Лихарев. – А.М.) шли рука об руку и часто в жару спора неосторожно останавливались. Но горская пуля метка, и винтовка редко дает промахи. В одну из таких остановок вражеская пуля поразила Лихарева».

Рана, полученная в азарте и горячке сражения, – это военные будни, по крайней мере, для человека, сознательно и добровольно выбравшего профессию воина. Случай Лихарева совсем иного рода. В его странной смерти было что-то непостижное уму. Да он и вообще был меченым, отмеченным знаком неудачи. Его, единственного из декабристов, еще до отправки в Сибирь, бросила любимая жена, срочно оформила развод и тут же укатила за границу, где вскорости удачно-выгодно вышла замуж. Казалось бы, почему бы не поведать и об этом Самарину, дабы объяснить причину своей «растроганности»? Но именно об этом Михаил Юрьевич Юрию Федоровичу не сказал ни единого слова! Видимо, и это событие было из тех, какие никто никому не открывает, а они-то самые важные и есть, ибо дают «направление чувствам и поступкам» («Я хочу рассказать вам…»).

Про чувства – промолчим, а вот в рассуждении поступков кое-что предположить можно: после Валерика и странной смерти Лихарева Лермонтов стал настойчиво убеждать милую бабушку, что хлопотать ей следует не о «помиловании» и не о переводе его в гвардию, как три года тому назад, а об отставке.

Елизавета Алексеевна, получая письма внука, кручинилась и впервые в жизни чувствовала себя беспомощной. И потому, что издалека, из завьюженных Тархан, хлопотать было затруднительно, и потому, что палочка-выручалочка Бенкендорф, после известной неприятности из заботников превратился в недоброжелателя. Не настырного, слава тебе, Господи, однако ж тайнонеприязненного, и действовать через него было теперь бесполезно. Супруг Аннеты, добрейший Алексей Илларионович на письма слезные не отвечает, а через тещу передает: об отпуске молить надобно, и не кого-нибудь, а императора. Напрямую. Успокоившись и взяв себя в руки, Елизавета Алексеевна умному совету последовала. Философов, советуя, не промахнулся.

11 декабря 1840 года «государь император, по всеподданнейшей просьбе г-жи Арсеньевой, бабки поручика Тенгинского пехотного полка Лермонтова, высочайше повелеть соизволил: офицера сего, ежели он по службе усерден и в нравственности одобрителен, уволить к ней в отпуск в С.-Петербург сроком на два месяца».

Соизволение это, при упрощенной трактовке характера Николая, выглядит нелогичным, тем более нелогичным, что Бенкендорф предлагал другой вариант – отпуск во внутренние губернии, и довод приводил вполне разумный. Бабка поэта находится в Тарханах, пензенском своем поместье, с какой стати для свидания с внуком ей в Петербург приезжать – по зимней дороге в этакую даль пускаться?

А между тем и в этом поступке государя была логика, и притом железная.