Лермонтов полностью

Самолюбивый и крайне неуверенный в себе подросток, естественно, и страдал, и терялся, и вел себя, видимо, и впрямь нелепо, хотя уже тогда (судя по стихам, посвященным черноокой очаровательнице) догадывался, что прелесть Катенька – из породы «женщин без сердца». Позднее Михаил Юрьевич назовет свои середниковские пиитические страдания «опытами любовного красноречия», но это потом, а в то лето, несмотря на солидный, как ему кажется, стаж самопознания («тяжкая ноша самопознания с младенчества была моим уделом»), не понимал ни поведения насмешниц, ни своей реакции на их «подначки». Мадемуазель Сушкова, при всей своей красоте и начитанности, ему не нравилась. Он честно признавался в этом и себе, и даже ей – разумеется, в стихах:

И еще, тем же летом:

И голос не трогает, а красивый женский голос для Лермонтова пленительнее женской красоты, и сердце не бьется? Не бьется, а томится – это ли не загадка? Зато другую загадку очаровательной мучительницы Лермонтов, сам о том не догадываясь, уже тогда, в Середникове, почти разгадал. Бально-танцевальных поклонников у Екатерины Александровны всегда было столько, что она не успевала их считать. Однако никто из бальных ее партнеров почему-то не увлекался красавицей без сердца. По крайней мере, настолько, чтобы сделать брачное предложение. Да, она была бесприданницей, однако то же самое невыгодное «обстоятельство» не помешало сверстнице ее и сопернице Наташе Гончаровой околдовать самого умного человека в России, а двоюродной сестрице Додо Сушковой охомутать самого богатого жениха в брачный сезон 1833 года. Но, может быть, причина тому слишком уж настырное и посему недостаточно приличное (по общему мнению) желание опекунов бесприданницы сбыть побыстрее скоропортящийся товар? Не думаю. Балы, особенно московские, отнюдь не в переносном смысле называли ярмаркой невест. Из нашего сегодняшнего далека и представить трудновато, какой серьезной проблемой было в ту пору жизнеустройство дочерей даже для дворян среднего достатка. Открыто признанного института сватовства, как в купеческой среде, здесь не было, а детей много, а имения дробятся и дробятся… Как тут не припомнить незабвенного Фамусова: «Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом?» Особенно трудоемкой сделалась эта «комиссия» для родителей, чьи дочери имели несчастье появиться на свет в первое десятилетие нового века. Их потенциальные солидные женихи (выдавать девушек за мальчишек, ровесников, только-только вступивших «в службу», не принято) погибли в эпоху наполеоновских войн, сотнями выбивали их и на Кавказе. Михаил Орлов, супруг старшей дочери знаменитого генерала Николая Николаевича Раевского, называл кавказскую войну «вечной».

В этом плане весьма показательна история замужества другой дочери Раевского – Марии. Ей было всего восемнадцать, и отец и братья души в ней не чаяли. И тем не менее почти заставили принять предложение человека, который был старше на целых двадцать лет, которого она не любила, который был, по ее же признанию, ей «несносен». И если б только это! Родственники бедной Маши прекрасно знали, что в семье сверхвыгодного, безмерно богатого и знатного жениха недовольны его выбором. И когда их любимица, бросив годовалого сына, отправилась в Сибирь за нелюбимым мужем, оказавшимся, увы, «государственным преступником», люто загоревали. Добро бы по страстной любви себя хоронила заживо, как другие декабристки… Так нет же. Из чувства долга!

Но только ли долг заставил новоиспеченную княгиню поступить так, как она поступила? Помните, у Некрасова, школьно-хрестоматийное: «В Нерчинск! Закладывать скорей…»? Не наказывала ли она обожавших ее родных? Выдали, мол, почти насильно, уверяя, что устраивают ее «будущность»? Можно употребить и более сильное слово: отомстила!

Как на ваш взгляд, не знаю, но я, лично я, не могу без омерзения читать письмецо другого братца Марии Николаевны, старшего (того самого, Александра, какового Пушкин называл своим «демоном»). В этом письме А.Н.Раевский объясняет, с какой целью и для чего всем членам семьи надлежит охранять, беречь как зеницу ока новорожденного сына князя и княгини Волконских: «Не отнесись легко к вопросу о месте жительства Маши и о враче для ее ребенка. Помни, что в этом ребенке все ее будущее, помни о страшной ответственности, которая падет на нас, если мы не примем мер предосторожности, какие в нашей власти».