– Тшш. – Он на мгновение закрывает глаза. – Ты разрушишь иллюзию. Я как раз нарезал себе толстую свиную отбивную. Я почти чувствую ее запах, Клара.
– Только оставь мне кусочек, – смеюсь я.
– Я отдам тебе самые лучшие куски, даже бекон.
Я снова смеюсь, но моя улыбка тает, когда я замечаю заострившиеся черты лица Акселя, впадины под его скулами и висками и то, как резко выступает его подбородок на фоне шеи. Он чахнет у меня на глазах, и я уверена, что выгляжу такой же костлявой и истощенной. Нам отчаянно нужна удача. Я не знаю, сколько еще мы сможем так идти, час за часом, день за днем.
Аксель замечает мое расстроенное выражение лица. Он берет меня за руку и сжимает ее.
– Я слышал, что белки даже вкуснее свиньи. А что касается удачи, так кто вообще решает, что считать удачей? Я уверен, что мы.
Я ловлю себя на том, что слабо улыбаюсь ему. Мне стоит отдернуть руку. Обычно я так и поступаю, когда он находит повод прикоснуться своими пальцами к моим. Но в этот раз я не могу отпустить его. У него дар находить положительные стороны, и эта неустанная надежда поддерживает меня.
– Ты хочешь сказать, что придумал, как сделать ловушку для белок?
– Нет. Но сегодня я придумаю способ.
Он остается верен своему слову. За час до захода солнца мы разбиваем лагерь, чтобы он мог приступить к своей работе. Я помогаю ему обламывать тонкие веточки с деревьев, поскольку на лесной подстилке нет сухих сучьев, и он мастерит из них маленькую клетку, связав ее нитками. Хенни бродит неподалеку от нас, все еще пытаясь уловить хоть какие-то признаки удачи. День ничего ей не принес, и наши с Акселем попытки были такими же тщетными.
Я потираю свой обгоревший на солнце лоб и оглядываю окружающий лес. Не то чтобы я думала, что
Лес смягчается только тогда, когда его гости впадают в безумие. Тогда он заключает с ними странный мир, как это произошло с Фиорой и Золой. После того как эти двое стали Рапунцель и Золушкой, лес позволил им спокойно жить здесь. Я полагаю, они и так причинили себе достаточно вреда.
– Вот. – Аксель отклоняется, чтобы оценить свою работу. – Это самая уродливая клетка, которую я когда-либо видел, но, думаю, в нее вполне может попасть белка.
Я сдерживаю улыбку, оценивая его клетку. Он не солгал, сказав, что она уродливая. Это жуткое сооружение из беспорядочно расположенных прутьев, чем-то напоминающее коробку, с небольшим отверстием, через которое может протиснуться белка. В ней не хватает дверцы, мы не смогли придумать, как ее сделать, но Аксель предложил накинуть на клетку носовой платок, как только в нее попадет белка. У меня есть один такой в рюкзаке, и я вшила по краям маленькие камешки, чтобы держать его на весу над клеткой.
У нас нет еды для приманки, поэтому я неохотно кладу в клетку желудь, который дала мне мама, с твердым намерением забрать его обратно после того, как мы поймаем белку.
Ночь холодная, поэтому мы разводим костер и наслаждаемся его теплом, пока у нас еще есть силы подбрасывать в огонь сосновые шишки. Аксель зорко следит за ловушкой для белок, Хенни жарит траву, чтобы узнать, будет ли она вкуснее (это не так), а я снимаю с ног льняные полоски, промываю их в ручье и вешаю сушиться на ветку на ночь.
У меня болят ноги, они покрыты волдырями, а спина не перестает ныть. Ивовая кора, которую я положила в аптечку на случай непредвиденных обстоятельств, только немного снимает боль. Я тешу себя фантазиями о том, как наткнусь в этом лесу на сапожника, который сможет сшить мне пару новых ботинок с внутренней танкеткой, которая будет держаться под левой пяткой.
Прождав три часа и не сумев поймать ни одной белки, мы втроем испускаем унылые вздохи и отправляемся спать. В ходе приглушенного разговора, слегка возбужденного со стороны Хенни, Аксель уговаривает ее позволить мне сегодня поспать в центре нашего трио. Он думает, что услышит белку, если она пробежит рядом с клеткой, и хочет спать с внешней стороны от нас, чтобы быть готовым поймать ее.
Мы лежим под орешником, и мне кажется, что я смотрю на него полночи, еще долго после того, как Хенни заснула, повернувшись ко мне спиной, а Аксель тихо похрапывает, несмотря на свою решимость оставаться начеку, как наш самопровозглашенный охотник на белок.
Орешник напоминает мне о том дереве в Лощине Гримм, Дереве Потерянных, на которое жители деревни вешают символы в память о своих близких. Я представляю полоску розово-красной шерсти, которую я привязала к дереву для мамы, и шепчу свое никогда не забываемое обещание.
– Я приду за тобой.
